Дореволюционные рабочие Ленинграда, точнее, Петрограда и еще точнее, Петербурга, являлись людьми, руками которых была совершена большевистская революция. Однако, исключая членов коммунистической партии, занимавших высокие посты и переставших быть рабочими, они представляли собой уже задолго до войны «болото». Это «болото» характеризовалось, как и все советское население, способностью беспрекословно подчиняться. Какой-либо желательной для себя политической инициативы и творчества советское правительство от них не ожидало. Прежде всего их оставалось немного. За 24 года советского правления значительный процент этих людей совершенно естественно ушел в могилу. Еще больший процент ушел в северные лагеря, где сложил свои кости, и просто был расстрелян. Петербургские рабочие не могли быть пассивными зрителями в процессе становления политического строя, ничем не отличающегося от государств восточного типа. Разумеется, они протестовали. Кадры старых петербургских рабочих были обескровлены за это уже задолго до ежовщины. В годы же ежовщины, представлявшей генеральную чистку населения, многие из них погибли потому, что когда-то, быть может, еще в 19-м столетии, числились случайно меньшевиками, эсерами или членами каких-либо других политических партий. Тогда сами большевики звали их к политической активности, теперь от имени большевиков, так как настоящих большевиков тоже не осталось, с ними за это расправлялись.
Присмирел питерский пролетарий, но не забыл, как он просчитался в жизни. Ведь если дореволюционную заработную плату среднего рабочего перевести в товарном выражении на советские деньги, так, по самым скромным расчетам, получал он 2000–2500 рублей в месяц. И против царя еще боролся, чтобы иметь более высокий материальный уровень жизни. Сейчас же этот рабочий получает 300–350 рублей и ни о какой борьбе за свои нужды не помышляет. Разве порой в небольшом кругу людей сделает сопоставительные расчеты, аналогичные вышеприведенным. Это даже власть предержащая терпела, объясняя «старым идеологическим наследием и низким политическим уровнем».
Совсем другое дело молодые квалифицированные рабочие. Они прошли советскую школу, получили воспитание в пионерской и комсомольской организациях. Старые рабочие, как и свои собственные родители, для них – люди низкого политического уровня (сами они, разумеется, высокого), которым их приучили не верить. Прежней жизни не знают. Сопоставительный анализ в области материальных, правовых и общеполитических условий жизни до и после революции был для них просто исключен[6]. Имея же ту или иную квалификацию и будучи поставлены в лучшие материальные условия, чем основная армия работников физического труда и служащих, многие из них были довольны. К этому присоединялись всевозможные выдвижения на общественной, профессиональной работе, что приносило известное удовлетворение жизнью. Разумеется, имелось достаточное количество недовольных и здесь. Жизнь была чересчур нищенской и бесправной. Поборник советского правительства после женитьбы и приобретения детей, а зачастую и до женитьбы, мог очень легко охладиться в своих политических симпатиях по вине самой советской системы, для которой человеческая личность только объект социально-политического процесса. Как бы то ни было, большой процент этой группы населения представлял собой не надуманную, а действительную основу Советского государства.
Прочая масса работников физического труда характеризовалась исключительной нищетой и задавленностью. О каких-либо просоветских настроениях этой части населения ни один работник НКВД говорить всерьез не стал бы. Здесь дело могло идти только о большей или меньшей степени укрощения. Кстати, в рядах этой группы населения был большой процент недавних крестьян, правдой или неправдой бежавших от колхозной жизни из деревни в город.
