Публичная библиотека в то утро была относительно пуста. Получив заказанные раньше книги, я сел работать. Сосредоточиться, однако, было трудно. Это оказалось и ненужным. Минут через 30 раздался сигнал воздушной тревоги. В Ленинграде в то время он подавался чрезвычайно основательно. Помимо общегородских сирен и фабричных гудков каждое учреждение имело свою сирену. Так было и тогда. Какой-то старательный дежурный ПВХО по библиотеке, расположившись в каталожном отделении, находящемся в центре, старался во всю силу своих физических способностей. Одно завывание сирены, безжалостно оглашающей стены Публичной библиотеки, могло создать панику. Кое-кто из состава, присутствующих в этот первый раз, сильно нервничал. Всем читателям библиотеки, равно и служащим, предложили пройти вниз в убежище. Было два убежища. Для стариков и детей – противохимическое. Для всех остальных – обыкновенное. Я направился в последнее. Все было организовано неплохо. Везде стояли дежурные, регулировавшие движение публики. Само убежище представляло собой обычный подвал. В Публичной библиотеке он был очень надежный. В первом секторе подвала стоял грубо сколоченный стол, такие же скамейки и некоторое количество приличных стульев. Во втором секторе, где должна была поместиться основная часть пришедших, вообще ничего в тот первый день не было. Находилась только масса хлама, в том числе горючего. В убежище были тоже организаторы и ответственные лица. За столом сидел молодой рабочий, предложивший прочесть утреннюю газету. Хотели, видимо, всячески занять внимание посетителей во время бомбардировки города. Этот метод был вообще в поле зрения администрации больших убежищ. Будучи как-то осенью захвачен тревогой, когда бомбежки начались по-настоящему, в убежище поликлиники, я прослушал лекцию о предупреждении сыпного тифа. Лектором была пожилая и простоватая женщина-доктор, сумевшая живо и непосредственно коснуться вопросов быта несчастных ленинградцев. «Ничего не поделаешь, нужно уж пережить лыху годыну, как говорят на моей родине на Украине», – закончила она лекцию. Публика прослушала ее с интересом. Только один молодой украинец запротестовал относительно ее совета пропаривать одежду, заявив, что не слыхал, «чтобы на Украине совали тулупы в печку».
Предложение почитать газету было встречено сдержанно. Большинство присутствующих уже читало ее. Этому обрадовались, однако, уборщицы библиотеки, и чтение началось. Происходило оно на неправильном языке, но интересы уборщиц удовлетворило явно. Кое-как справился импровизированный культработник и с поставленными ему вопросами. В самый разгар последних раздался неожиданный крик: «Первое отделение, стройся и выступай в боевом порядке». Я спросил недоуменно одного из научных руководителей библиотеки, стоявшего рядом, что это значит. Он недовольно махнул рукой и сказал: «Да, это наша молодежь…» Дальше не стал говорить.
Не происходило между тем самого главного. Не слышно было бомбардировки. Город оставался мертвенно тихим, о чем можно было судить благодаря открытому окну подвала. Только изредка раздавались шаги одиночного прохожего, по-видимому работника ПВХО, или шум проносившегося автомобиля. Когда последовал отбой, то все решили, что это была собственная проверка готовности встретить налет. В то время население города не знало, что во время войны могут быть и приятные сюрпризы и «тревоги без тревог» по несколько раз в день будут продолжаться до самого начала сентября. Советский актив не замедлил, конечно, заговорить о высокой действенности противовоздушной обороны и бессилии немецких самолетов приблизиться к Ленинграду. Советский обыватель об этом не говорил, помня, видимо, русскую пословицу «Цыплят по осени считают», но был доволен отдыхом во время работы, когда все могли идти в убежище. Позже некоторые администраторы потребовали своей властью, чтобы и во время тревоги, раз она проходит столь благополучно, все оставались на месте и работали. Тогда начали «ловчить». Будучи превращен на одиннадцатый день войны из научного работника в чернорабочего одного предприятия, я наблюдал, как поспешно бежали отдельные рабочие при первых же звуках еще общегородской сирены в сторону от своего цеха, чтобы быть захваченными тревогой в уборной или просто на дворе и попасть в ближайшее земляное убежище. Там можно было покурить, побеседовать, и все это на законном основании. Всякое движение по открытой территории во время тревоги запрещалось.
В 12 часов дня я поехал из библиотеки в свой институт. Там происходило чрезвычайное оживление. Аспиранты и научные сотрудники, обычно занятые за пределами института, были все в сборе, но никто не работал. Служебные комнаты были пусты. Люди толпились в коридоре под предлогом «перекурки». «Перекурка» была не прекращающейся в этот и последующие дни недели. Позже она прервалась, как прервалась работа всего института.
