Шли горячие разговоры в тонах советского патриотизма. Были люди, искренне верившие, что пришел решительный час столкновения двух систем и Советский Союз к нему вполне готов. От многих веяло обычным подхалимством и карьеризмом. Момент был удобный, и в случае победы всякие изъявления преданности власти могли обеспечить лучшее место у государственного пирога. «Стою я вчера у Октябрьского вокзала, – рассказывал четвертый или пятый раз один немолодой уже сотрудник, – и вижу, идет группа красноармейцев. “Товарищи, товарищи, кричит им продавщица киоска, воды газированной напейтесь”. В Берлине напьемся, отвечают те».
Болтали много всякой ерунды: «Мощь советской авиации колоссальна», «Достаточно произвести сложение самолетов, участвовавших в крупных городах во время парадов по случаю революционных праздников. Данные об их числе можно найти в газетах», «Генерал Городовиков занимал с одной кавалерией город Львов», «От советских кавалеристов следует ждать поэтому исключительно больших успехов» и т. д. и т. п.
При всех проявлениях подобного патриотизма и веры в успех бросалось в глаза одно: никто из научных работников абсолютно не возмущался тем, что Германия напала противно заключенному договору. Это обстоятельство казалось просто забытым. Войну принимали как событие вполне закономерное, ожидавшееся все 24 года и наконец происшедшее. Посетители парикмахерской, где я услыхал речь Молотова, реагировали иначе. Там нашлись люди, возмутившиеся, по крайней мере в первый момент, самым фактом нападения на СССР вопреки договору. Это объяснялось, видимо, их более низкой политической квалификацией, незнанием закономерностей эпохи социалистических революций, а может быть, просто нежеланием войны и верой поэтому в заключенный договор.
Конец дня я провел опять в Публичной библиотеке, где сидел до 11 часов вечера. В колоссальной зале, залитой обычно светом и наполненной большим количеством людей, господствовала гробовая тишина и мрак. Кроме меня, было только два человека. На окнах появились большие черные занавеси. В самой зале кроме трех настольных ламп горел слабый свет на пункте выдачи книг. Было невыносимо тягостно. То страшное, что спустилось на жизнь России, не пощадило и этой залы, этого здания, одного из русских научных центров, с которым связано столько светлых часов и веры во всепобеждающую культуру человечества.
Работать я не смог. Выйдя в коридор, такой же темный и безлюдный, я увидел на выставке новых книг мемуары генерала Брусилова. Попросил их выдать и прочел в тот вечер все относящееся к войне 1914 года. Это было интересно и несколько заняло, но как это казалось далеко и отлично от настоящей действительности.
В ближайшие дни жизнь вошла более или менее в свою колею. Даже в Публичной библиотеке день ото дня стало увеличиваться число посетителей, едва ли не приближаясь к обычному, по крайней мере в дневные часы. Внешний вид города оставался взбудораженным. Этому содействовало многое, от появления пунктов подъема воздушных шаров, в большом числе покрывавших вечером небо Ленинграда, до дежурных ПВХО, стоящих у каждого дома. Во второй половине дня около этих дежурных собирались обычно группы жильцов дома, оживленно дискуссировавших происходящие события.
Дежурства по дому были круглосуточные. Организация и ответственность за них лежали на домовых ячейках ПВХО. Ими были устроены и санитарные уголки. В большинстве домов это ограничилось аптечкой с минимумом необходимых медикаментов. В других же местах было создано даже нечто вроде больничных комнат с двумя-тремя и больше кроватями. Позже, когда бомбардировки Ленинграда начались по-настоящему, во многих убежищах поставили деревянные, грубо сколоченные кровати или просто нары для ночлега женщин с детьми. К дежурству по дому привлекались все жильцы, в первую очередь – не служащие. Из состава жильцов комплектовались также всевозможные комиссии и бригады по проведению ряда других мероприятий, вызванных войной.
