Одного из крупных представителей прежнего военно-морского командования судили на открытом заседании Ленинградского суда вскоре после Октябрьского переворота по обвинению в контрреволюции. Проявив большое спокойствие, несмотря на предстоящий расстрел, он сказал в заключительной речи: «Я должен умереть. Я понимаю необходимость этого. Колесо истории захватило меня, а история сильнее нас». Мужество этого адмирала и его апелляция в объяснении причин своей смерти к истории не могли не произвести впечатления на более разумную часть присутствующих, причем и тех, которые были в самом составе суда. От одного из них, работавшего уже в значительно более скромном месте, нежели советский суд, я слышал рассказ об этом в годы ежовщины, сильно способствовавшей подобным воспоминаниям и заключениям. Однако ни на заре Советского государства, ни даже в годы ежовщины нельзя было представить историческую неизбежность гибели населения Ленинграда, бывшей столицы Российской империи.
По официальным данным переписи 1939 г., население Ленинграда равнялось 3 191 304 человекам. В июле – августе 1941 года, после начала войны, были эвакуированы 200–300 тысяч человек и соответственное число мобилизовано в армию. По частным сведениям служащих отделов, ведавших выдачей продовольственных карточек, на конец сентября 1941 года в Ленинграде оказалось замкнуто все-таки около трех миллионов жителей. Объяснялось это двумя причинами: 1) превышением фактического числа жителей в 1941 году цифры 1939 года; 2) притоком беженцев из пригородов.
Летом 1942 года, когда я был уже на Кавказе, в Ессентуки приехал доктор, оставивший Ленинград в середине июля. Он, представляя по занимаемому положению «серьезный источник», говорил, что на июль в городе выдано около 700 000 продовольственных карточек. Его данные подтверждаются сообщениями, какое советская цензура уже после войны пропустила в дневнике писательницы Веры Инбер, посвященном осаде Ленинграда. В записи от 7 августа 1942 года мы находим: «Тишина и пустынность города потрясают. В Ленинграде теперь меньше одного миллиона жителей»[32]. При всем напряжении сил и увеличении размеров эвакуации в летние месяцы могло быть вывезено все же не больше 300 тысяч человек. Около 2 млн человек умерло, таким образом, в первый же год осады[33].
Вымирание населения на этом не остановилось, хоть уменьшилось в абсолютных цифрах. Было улучшено, правда, продовольственное положение города. Об этом рассказывал и приехавший в Ессентуки доктор. Увеличили несколько общее количество выдаваемых продуктов. Открыли специальные столовые для восстановления сил, где кормили хорошо и куда мог рассчитывать попасть некоторый процент населения для проведения двух-трехнедельного курса лечения. Отдельные лица, как, например, учителя средней школы, получили карточки рабочих (I категории). Все это было, однако, ограниченно и недостаточно даже для здоровых людей. «Съевшим же свои мускулы» ленинградцам, продолжавшим, кроме того, переносить невзгоды прифронтовой жизни, начиная с холода, приходилось продолжать умирать. Это можно видеть из того же дневника Веры Инбер. Единственным изменением явилось то, что в 1943 году на место дистрофии третьей стадии приходит новая формула – «болезнь от последствий голода». Кому она больше принадлежит – медицинской науке или органам административной власти, остается неизвестным, но в составе советской эмиграции есть люди, получившие в 1944 году официальное сообщение о смерти своих родных в Ленинграде по причине данной болезни.
Когда в самом начале 1944 года была снята осада Ленинграда, то председатель горсовета Попков незамедлительно выступил в Москве с «итогами» на собравшемся как раз Верховном Совете РСФСР. В ряду рассчетов количества метров разрушенных стен и разбитых окон он указал на тяжелые потери от бомбежек и артиллерийского обстрела, давших за время блокады 32 тысячи убитых и раненых ленинградцев. Здесь же было вскользь сказано: «Многие умирали от истощения»[34]. В период между его докладом и окончанием войны произошло еще одно печальное событие – город подвергся нашествию крыс по причине плохого «захоронения» трупов многих умерших от истощения. Некоторые районы города были опасны; пришлось вызывать для борьбы специальные команды. Это событие осталось все же малоизвестным. Сложнее оказалось после войны, когда восстановление ленинградской промышленности потребовало заселения города. Нужно было искать и свозить людей из всех районов страны. Скрывать гибель ленинградских жителей не было смысла, размеры происшедшей потери стали известны. На место формулы «многие умерли» приходит другая – «сотни тысяч человек гибли от голода и холода»[35]. Соединение «сотен тысяч» с несовершенным видом прошедшего времени глагола «гибнуть» само по себе достаточно определенно. Возможно, было бы все же лучше сказать, что таких «сотен» оказалось не меньше 23–24. И это было только неизбежное, неотвратимое «колесо истории».
