Интересна в этом отношении реакция на уничтожение Бадаевских складов со стороны широких кругов населения. Конечно, после запахов на улицах жженого сахара узнать о лишении не только сахара, но даже черного хлеба, было неприятно. Однако никому в голову не приходило, чтобы действительно что-то определилось уничтожением Бадаевских складов. Внимание всех в те дни было обращено, правда, на приближающиеся немецкие армии, возможность уличной борьбы, создания «второго Мадрида» и, следовательно, более непосредственную опасность для жизни близких людей и своей собственной. С другой стороны, в случае беспрепятственного занятия немцами города все должно было решиться само собой. Что именно «решиться» и как «решиться», к сожалению, в те дни не представляли себе. Самое же главное, большая часть населения просто не верила, чтобы на Бадаевских складах могли быть какие-нибудь значительные запасы продовольствия, решающие участь города. «Как раз там припасено было», – крикнул раздраженно рабочий-сезонник, застрявший в городе, молодой девице, по-видимому, комсомолке, пытавшейся объяснить ему, почему они оба стоят в очереди за хлебом. Решение продовольственного вопроса люди видели в связях Ленинграда с остальной страной, заготовках и наличии продуктов в местах их производств, бесперебойной работе транспорта, своевременной подаче вагонов, их погрузке и разгрузке, во всем том, к чему приучила теория (газеты) и практика (реальное снабжение) советской жизни. Даже в мрачные дни голодной смерти мало кто пытался говорить, что сохранение Бадаевских запасов могло бы изменить или как-то облегчить положение.
Для решения вопроса, зачем же Жданов и Ворошилов возвели на себя такое тяжелое обвинение, как утрата городских продовольственных запасов по непредусмотрительности, нужно вспомнить обстановку тех дней. В конце августа немцы перерезали Северную железную дорогу, являвшуюся последней линией, обеспечивавшей подвоз продовольствия в Ленинград. Советские военные власти бросили все возможные силы, были «спешены» даже моряки Ладожской военной флотилии, но восстановить положение не удалось. В первых числах сентября стало очевидным, что окружение принимает затяжной характер. В Ленинграде между тем запасов продовольствия по мало-мальски удовлетворительным нормам было не больше чем на 5–6 недель. Приходилось начать его растягивать… В месяцы первой войны СССР с Финляндией меня попросили как-то поехать и прочесть в общественном порядке (бесплатно) лекцию для могильщиков одного из ленинградских кладбищ. Направляясь туда, я повстречал в трамвае полупартийную учительницу, знавшую этих могильщиков. Смеясь, она сказала: «Ну, смотрите, не попадите в беду… аудитория исключительно тяжелая. На заем их подписать – жизнь потеряешь. К тому же все они старики-пенсионеры… Да и работа у них хоть и с землей, но такая, что много себе позволяют… А чуть что, представляются политически несознательными». Тема моей лекции была весьма академического порядка и никакого отношения к событиям текущей жизни не имела. Слушали ее около двадцати человек «политически несознательных стариков-пенсионеров» с каким-то живым интересом и как бы одобрением. По окончании лекции все с той же живостью, начав с моих же материалов, они приступили к обсуждению – ни много ни мало – создавшегося по случаю войны продовольственного положения в Ленинграде. По форме изложения могильщики оставались вполне корректны к власти, по содержанию же дискуссия была такова, что некоторое время я был очень обеспокоен и за них, и за себя. Дело кончилось все же благополучно. А заключительное выступление одного из присутствующих запомнилось навсегда. Это был крупный старик с ясными голубыми глазами, окладистой бородой и большой белой бляхой кладбищенского сторожа на груди. От него веяло чем-то основательным, хозяйственным, начиная с хорошо подогнанного по фигуре и тщательно зачиненного старого тулупа. Держался этот человек с изумительным достоинством и говорил блестяще, обнаружив к тому же начитанность полуцерковного, полусветского характера еще от дореволюционных времен. Разобрав обстоятельно вопросы возможного наличия продовольственных запасов сельскохозяйственных районов, вопросы транспорта и уровень ленинградских цен, он сделал заключение: «Итак, почитай, что, кроме хлеба, ничего мы не имеем и не имели. Причиной этому не транспорт и не война, а прежде всего цены на товары. Хлеб черный он есть, против этого ничего не скажешь». В сентябре 1941 года население Ленинграда осталось и без «хлеба черного» по причине транспорта и войны. Это было так ужасно, что потерявшиеся Жданов и Ворошилов, боясь сказать настоящую правду, предпочли версию о Бадаевских складах. Их счастье, что население не поверило. Если бы поверили этому, то положение органов власти, дискредитированных и так, ухудшилось бы много больше.
