— Не знаю, что приказал светлейший, — продолжал Зорин, — и, клянусь честью моряка, я с ним никогда не говорил об этом. Это мое личное мнение. Дело идет теперь не только о том, чтобы принести на алтарь отечества нашу жизнь. Нет, жертва должна быть выше. Надлежит поступиться нашим самолюбием, смять все, к чему стремились наши нравственные силы… Надо, господа, пожертвовать не собою, а нашим славным флотом…
Голос Зорина оборвался, и он с трудом выговорил:
— Надо затопить… не все, а старейшие по службе корабли… Затопить на фарватере… Людей с них и с других кораблей обратить на подкрепление гарнизону… Грудью нашей защитим родной город!..
Моряки еще ниже опустили головы. У многих навернулись слезы. Вдруг громкий говор сменил безмолвие…
"Невозможно"… "Придется затопить"… "Вы отрекаетесь от звания моряка"… Несколько минут нельзя было ничего разобрать в хаосе звуков. Наконец Корнилов напряг силы и перекричал всех:
— Вижу, что большинство против меня! Но я не допущу этого! Готовьтесь все к выходу в море; будет дан сигнал, что кому делать!
С этими словами он распустил совет.
XXXI
Когда Корнилов остался один в своем кабинете, выражение решимости и энергии быстро сменилось на его лице выражением болезненной усталости. В изнеможении он бросился на диван и прилег на вышитую подушку, когда-то подаренную ему женой. С этой подушкой он не расставался и на корабле.
"Боже, как я рад, что вовремя отправил всех, дорогих моему сердцу, в Николаев! — подумал Корнилов, взглянув на висевшие на стене портреты жены и детей. — Сколько теперь семейств желали бы не быть в этом каменном мешке! Даст Бог, мы защитим Севастополь. Войско наше потеряло много, но нигде не заметно уныния. Если бы мы нанесли удар вражескому флоту, все еще можно бы поправить…"
Но вскоре эти мысли сменились другими, более мрачными.
"Ужасное дело война, — размышлял он, вспоминая сцены, которые видел близ Алмы. — Но будет еще хуже, если Меншиков заупрямится… Тогда я не ручаюсь за участь Севастополя. Наше дело — гибнуть, мы на то и воины. Но чем виноваты несчастные мирные жители, все эти женщины, дети?! Нет, пусть все будут против меня, а я выйду с флотом на врага; это единственное средство предупредить осаду города… Может быть, с стратегической точки зрения тут и есть промах, но так честнее".
Ему живо представилось, что было бы. если бы здесь оставалась его собственная семья, как дрожал бы он при мысли, что грозный неприятель начнет бросать снаряды в то мирное жилище, где могла бы быть колыбелька его новорожденной дочери.
"А ведь много есть семейств, у которых здесь такие же малютки! Хорошо, если успеют выбраться вовремя. Неужели же мы, моряки, затопим наши корабли и запремся в городе, вместо того чтобы идти навстречу врагу, хотя бы в полной уверенности, что погибнем?"
Глаза Корнилова заблистали, он вскочил и позвал денщика.
— Сейчас же отправить эти письма, — сказал он, указывая на груду писем на столе. — Вот это письмо отправь отдельно, это барыне, в Николаев. Я сейчас еду на корабль.
— Обедать прикажете дома, Владимир Алексеевич? Корнилов не любил, когда его называли превосходительством.
— Нет, на корабле. Скорее давай одеваться. Ты же сам отправишься сейчас же на Куликово поле[78]. Там отыщи на бивуаках офицеров Владимирского полка. Спросишь там полкового адъютанта Горбунова, ты не забудешь фамилию?
— Никак нет, не забуду, адъютанта Горбунова, Владимирского полка.
— Так вот, ему передай это письмо.
В письме своем Корнилов официально приглашал всех уцелевших офицеров и нижних чинов Владимирского полка отобедать на корабле "Великий князь Константин". Из беглых расспросов и из рассказов офицеров, участвовавших в бою морских батальонов, Корнилов уже успел составить себе понятие о действиях различных полков, несмотря на то что в Севастополе носились на этот счет самые противоречивые слухи.
Часа два спустя два офицера Владимирского полка, адъютант Горбунов и Розин, шли по направлению к Екатерининской пристани. Горбунов был с непокрытой головой, Розин — в каске.
— Однако, брат Наум Александрович, эдак у тебя сделается солнечный удар. Зайди, купи каску… Впрочем, сказать правду, и в каске не лучше. Дьявольская жара! Но все же купи.
— Поверишь, во всем Севастополе нет. Не понимаю, почему нашему полку не разрешены до сих пор фуражки. Черт знает что такое!
— Эти каски и в бою нам не много помогли: штуцерные пули отлично их пробивают, а между тем с этакой тяжестью на голове и подумать ни о чем не захочется.
— Что ж ты, так и будешь с непокрытой головой?
— Так и буду. Что делать, а 1а иегге сотте а 1а иегге (на войне по-военному). Потерял во время дела — и баста. Самая законная причина.
Они проходили мимо небольшого домика. Какая-то старуха в белом чепце, с виду мещанка или бедная чиновница, стоявшая у ворот, поглядела на офицеров, потрясла головой и подошла к ним.
— А вы что это, господин офицер, без каски ходите? Потеряли, что ли? спросила она.
— Видите, потерял, — сказал Горбунов. — А вам-то что за дело, тетенька?
