— А то дело, голубчик мой, что уж не Владимирского ли ты полка? Говорят у нас, что будто вы там спины показали французам. Стыдись, батюшка, без каски-то ходить! Я седьмой десяток живу и такого срама не видела! Ты не хочешь ли надеть мой чепец, батюшка?
— Пошла вон, старая хрычовка! — в бешенстве прикрикнул на нее Горбунов. — Сначала узнала бы
толком, а потом и говори! Спины показали! Какой подлец эти слухи распускает!
— Да охота тебе обращать внимание на сумасшедшую старуху, пускай ее лается… Идем, Горбунов, душенька, плюнь ты на эту глупость… До известной степени эта старуха мне даже нравится.
— Стоило бы ее проучить… Конечно, тут главная вина не ее, а скотов вроде нашего Мелентьева… Говорят, слухом земля полнится. Один негодяй скажет, сто дураков повторяют! Если он в самом деле попадет в полковые командиры, клянусь тебе, я переведусь в другой полк!
Горбунов долго еще не мог успокоиться.
— А мне вот что, брат, досадно немного, — сказал Розин. — Получил я, в числе других, приглашение сегодня на обед от одной очень пикантной дамочки, а теперь, делать нечего, не пришлось воспользоваться. Неловко, когда сам Корнилов нас приглашает.
— Понятно, неловко. У твоей дамочки останется для тебя обед до другого раза. Успеешь еще поволочиться. Меня также пригласила одна очень интересная особа, ну, да Бог с нею, теперь не до того… Я вместо себя послал знакомого Тарутинского полка подпрапорщика Иванова 2-го, знаешь, того, что пишет стихи. Думаю, она не успела запомнить моего лица, сойдет Иванов за меня! А если выйдет цш рго ^ио (путаница) (Горбунов выговаривал эти слова не на латинский, а на французский манер — ки про ко), так наплевать! Пускай Иванов выворачивается как знает, ну хоть оду пусть сочинит в честь ее прелестных глазок.
— А кто эта прелестная особа?
— Одна преинтересная вдовушка, мадам… мадам… Черт, забыл фамилию. Да! Жебровская. А тебе завидно? Хочешь, поезжай!
— Куда, к черту! Времени нет! И неловко! Я ведь ее в глаза не видел.
— А глаза, брат, черные, бархатные… Только здесь, на юге, бывают такие глаза. Посмотрит, так даже поглупеешь на минуту.
— Ну, перестань расписывать!
Разговаривая таким образом, они сошли на пристань, где уже собралась группа солдат и офицеров их полка.
— Зверковский, ты откуда взялся? — радостно сказал Розин, увидев того самого рядового первой гренадерской роты, которого на его глазах английский гвардеец ошеломил ударом приклада по голове. — Неужели ты остался жив!
— Точно так, ваше благородие, — сказал Зверковский, улыбаясь во всю ширину своего рта.
— Так ты и в плен не попался?
— Какое, ваше благородие! Меня он подобрал и свез к себе, значит, в лагерь, только я убег.
— Молодчина! Как же это ты умудрился? Рассказывай.
Зверковский рассказал, что ночью, освеженный холодом и росой, он очнулся, смотрит — кругом горят костры.
— Что за притча, думаю, рази наши еще здесь? Иду, шатаюсь как пьяный, вдруг слышу, кричат не по-нашему, а что-то мудреное. "О! о! рушан, рушан!" и хвать меня под ручки. Делать нечего, иду, куда ведут. Посадили нас всех в палатку и приставили часовых.
— Как, разве и другие были? — спросил Горбунов.
— Были, ваше благородие, человек пять или шесть раненых. Сидим мы, скучно нам стало, не видать уж нам матушки-Расеи, думаем мы себе. Только вдруг подходит часовой и тычет нам бутылку, а сам что-то головой и руками показывает. Понюхал я — в бутылке как быдто водка. Понимаю! Дают, значит, нам водки, а чтобы мы начальству ихнему молчок… Ладно, думаю, голубчики. Хватил маненько и товарищам дал, отдаю назад. Водка у них послабее будет нашей. Подождали мы, чтобы они перепились как свиньи, ну, говорю, ребята, теперь за мной! Кто на ногах может стоять, иди за мной, я дорогу знаю! Прошли сквозь цепь, у них там все были пьяны, а уж дальше-то мы шли не оглядываясь… Так и пришли… Ну, ребята, садись, за нами приехали.
Солдаты весело садились в шлюпки, матросы с прибаутками везли их к кораблю, который стоял недалеко от берега.
Горбунов и Розин также ехали в шлюпке с молоденьким мичманом, который с любопытством расспрашивал о сражении.
Корнилов дал знать, чтобы его не ждали, так как у него явилось много неотложных дел. Роль хозяина выпала на долю капитана корабля и флотских офицеров, которые угощали офицеров Владимирского полка, в то время как матросы угощали солдат.
Офицеры Владимирского полка — все больше молодежь, старшие были или переранены, или перебиты — за обедом больше молчали, краснели и конфузились. Они по слухам знали, что черноморские офицеры превосходят армейцев образованием и развитием, и, боясь перед ними ударить в грязь лицом, скромничали и отделывались односложными ответами. Исключение составлял полковник Мелентьев, который кричал громче всех, размахивал руками и рассказывал о своих невероятных подвигах.
