— И ведь канальи эти англичане! — говорил Мелентьев, залпом осушая стакан крепкого хереса, припрятанного капитаном корабля для торжественных случаев. — Народ рослый, здоровый, упитанный бифштексами, и бокс знают в совершенстве. Представьте, этаких молодцов трое или четверо наваливаются на меня. Ну да и я не из слабосильных. Дал одному коленом в грудь, другого хватил в висок прикладом, а третьего ухлопал фельдфебель Вахрамеев — только его, беднягу, в ту же минуту сразило гранатой. Я как-то уцелел, вижу, наше знамя уже в руках англичан. Бросаюсь вперед, кричу: "За мной, ребята! Умрем, не отдадим своего знамени!"
— Так, значит, правда, что наши знамена были в их руках? — спросил капитан.
Молодые офицеры Владимирского полка краснели до ушей, но из ложного стыда и чинопочитания не возражали полковнику, который под влиянием выпитого вина все более разгорячался.
— Еще бы! — кричал он. — Если бы не я, эти подлецы взяли бы их. Но я ринулся во главе одной роты и ударил в штыки. Англичане повалились, как мухи, и оставили в наших руках две гаубицы. Потом, когда мы отступили, пришлось их бросить. А жаль, гаубицы славные!
— Виноват, полковник, — сказал Горбунов, покраснев до корней волос, английских пушек там не было, это были наши собственные пушки.
— Прошу не возражать, — строго сказал Мелентьев, — вы не могли этого знать, так как были с другой стороны эполемента и, стало быть, ничего не видели.
— Я был подле вас, полковник, — сказал другой офицер, — и также никаких английских пушек не видел.
— Стало быть, вы не умеете отличать английских орудий от русских, сказал Мелентьев. — Да что с вами спорить! Вы мальчик, а я, слава Богу, не первый год служу.
Капитан корабля, желая прекратить этот спор, предложил тост в честь храброго Владимирского полка, который был покрыт громким "ура". В свою очередь один из владимирцев предложил тост за доблестных офицеров корабля "Константин" и за весь Черноморский флот.
В то же время матросы угощали солдат.
— Ты, братик, ешь, чего ворон считаешь, — говорил старый матрос солдату, который загляделся на незнакомую ему обстановку. — Каша, брат, скусная, по-скусней будет вашей армейской. У вас, окромя дубовой каши[79], ничего, поди, не дают?
— И того, братик, не бывает… Одни как есть сухари, — сказал солдат. Перед сражением я и водки не пил. А вот московцы, братик ты мой, так не емши цельный день были. Беда!
— А што, небось англичанин вам ребра пощупал!
— Какое! — сказал солдат, махнув рукой. — Ён все больше из штуцеров да с бонбов. Никакой возможности нет подступиться. Ты на него идешь, а он тебя как вдарит бонбой, тут, брат, хошь не хошь пойдешь назад.
— То-то, брат! Англичанин и на море матрос — первый сорт! Не хуже нашего брата будет, — прибавил матрос с самодовольством.
— А што, дяденька, вы пойдете бить англичанина? — спросил солдат.
— Чаво не идти. Прикажут — пойдем. Дадут, значит, сигнал: кораблям идти на неприятеля! Куда велят, хошь на Лондын пойдем. Нам, брат, эти дела известны.
— А он вас, дяденька, начнет жарить с бонбов. У него, поди, и в Лондыне есть солдаты.
— А мы его. У нас, ты думаешь, маркелы[80] хуже аглицких? Велят идти пойдем. Мы, брат, тоже присягали.
Солдаты с видимым уважением посматривали на матросов, видя в них полную решимость идти на неприятеля.
— Матроса, брат, пушкой не испугаешь, — решил один из солдат. — Они до этих дел привычны, у них кажинный день из пушек учение идет. Они, поди, и спят на пушках.
XXXII
Князь Меншиков в тот день осматривал местность, задумывая оставить Севастополь и отступить к Бахчисараю.
Еще до рассвета Меншиков, сделав карандашные отметки на карте, которую он долго и внимательно рассматривал, позвал к себе дремавшего близ его палатки Панаева.
— Аркадий Александрович!
— Я, ваша светлость!
— Знаешь ли ты дорогу, которая идет от Севастополя мимо Кадыкиоя на Мекензиев хутор и в Бахчисарай?
— Нет, ваша светлость, я знаю только малую ее часть, но могу представить вам сведущего человека.
Панаев привел из своей команды унтер-офицера Балаклавского греческого батальона Георгия Панаги.
Панаги долго объяснял князю. Меншиков чертил карандашом, делал заметки. Он решал свое знаменитое фланговое движение. Панаев дремал, растянувшись на мешках, выгруженных из подвод.
Едва рассвело, князь спросил лошадь, велел Панаеву привести в порядок обоз, Стеценко отправил к Корнилову, а сам поехал к Инкерманскому мосту по дороге, загруженной войсками-, тянувшимися на Северную сторону Севастополя. Панаев, сделав распоряжения, поскакал за князем и встретился с ним на Северной близ домика, находившегося у батареи номер четвертый. Князь слез с коня. Вид его был истомленный и измученный, но спокойный, и обычная саркастическая улыбка не сходила с лица его.
— Наши экипажи сейчас будут здесь, — сказал Панаев.
— Надо побриться и переодеться, — сказал князь. — Поговорю также с Тотлебеном. Артиллерию пусть ставит на пароходы, надо все переправить на ту сторону. Для меня — катер.
— Обоз я отправил, ваша светлость, кругом, на Инкерманский мост по Саперной дороге. Тотлебен уже здесь.
