— Хорошо. Следи, братец, сам за установкой орудий на пароходы. Не знаю, исполнил ли Корнилов мои приказания. Я отправил к нему Стеценко с приказанием обратить все средства флота и порта на перевозку войск с Северной стороны на Южную, но Корнилов упрям. Он уверяет, что неприятель непременно атакует Северную сторону и что здесь надо сосредоточить главные силы. Боюсь, что он намеренно перепутал все мои приказания.
Князь вошел в дом, где давно уже ждал его Тотлебен.
Панаев поехал смотреть на установку орудий. Несмотря на свое желание вмешиваться во все и говорить начальническим тоном, теперь он должен был сдерживаться, так как артиллеристы и моряки не любили, чтобы в их дела вмешивались. Получив два-три резких ответа, Панаев удовольствовался скромной ролью зрителя.
Подойдя к группе артиллерийских офицеров, в которой был и граф Татищев, Панаев услышал заинтересовавший его разговор.
— Скажите, граф, ведь это была мадам Хлапонина? — спрашивал Татищева другой артиллерийский офицер.
— Разумеется, она. Единственная из севастопольских дам, которая вместо проливания слез и угощения завтраками действовала на поле битвы как истинная христианка.
— Да, Хлапонина молодец бабенка, — сказал один старый артиллерист. — Да и муж ее достоин такой жены. Ведь вы знаете, господа, какую штуку ему удружили гусары?
— Что такое? Расскажите, капитан, мы не знаем!
— Ведь пятая легкая батарея, которою он командует, осталась после отступления левого фланга без всякого прикрытия, но палила до последнего снаряда. Сняться с места было трудно. Можете себе представить, для семи орудий — по две лошади, для ящиков — по одной, а два орудия совсем без лошадей. Что тут делать? Хлапонин отправил батарею, сам с тремя людьми остался при двух орудиях; пробовали вчетвером тащить — невозможно. Вдруг видит Хлапонин веймарских гусар. Он, натурально, просит лошадей или прикрытия — не дают, а гусарский офицер еще ругается, помилуйте, говорит, верховых лошадей я позволю в орудия запрягать. Делать нечего. Хлапонин говорит канониру Егорову: "Будем тащить, брат!" Егоров от себя другим говорит: умрем, братцы, а орудия не отдадим. Тащут, ну, натурально, ни с места. По счастью, прибыл фельдфебель, не знаю какого полка, с тремя лошадьми — орудия спасли. Егорову дадут Георгия.
— Смотрите, господа, это что за лошадь бредет сюда к переправе? спросил один из офицеров.
Действительно, все обратили внимание на артиллерийскую лошадь с оторванною челюстью. Лошадь притащилась к переправе.
— Я знаю эту лошадь, — вмешался Панаев, — она из батареи Хлапонина. Я ее давно заметил. Она от самой Алмы шла за нами, помахивая головой.
Панаев, как страстный любитель лошадей, имел на них удивительную память.
Лошадь с обезображенной и окровавленной мордой медленно шла, неся на себе казенную сбрую.
— Смотри, братцы, — сказали увидевшие ее солдаты, — сама лошадь пришла, казенные вещи несет в сдачу!
— У, бедный, бедный, — пожалел раненую лошадь другой солдатик и потрепал ее по шее.
Сбрую сняли, лошадь погладили, пожалели. Она отошла на бугор, постояла, ткнулась головою в землю, перевернулась и вдруг, грохнувшись, испустила дух. Солдатики вздохнули, а Панаева даже прошибла слеза.
XXXIII
Князь Меншиков угрюмо и молча выслушал доклад Тотлебена и, не сказав ему ни слова о своих дальнейших намерениях, велел подать себе вельбот[81], переправился на Южную сторону и, пройдя великолепный портик Графской пристани, отправился далее, по площади, мимо дворца. На площади его ожидал казак верхом, державший в поводу другую лошадь, и Меншиков в сопровождении казака поехал шагом по Екатерининской улице. По дороге он встретил командира парохода "Громоносец", который, пообедав в ресторане, спешил на свой пароход. Капитан этот был в вицмундире и в шляпе.
— Откуда в таком параде? — спросил Меншиков.
— С военного совета, ваша светлость.
— Кто это у вас здесь собирает военные советы, даже не потрудившись меня о том уведомить?
— Совещание было у Владимира Алексеевича, — уклончиво ответил капитан. — Одни говорили, что надо выйти с кораблями навстречу врагу, другие, и в том числе я, утверждали, что надо затопить фарватер.
— Последнее лучше, — отрывисто сказал Меншиков. — Я уже приказал Корнилову поступить именно таким образом и удивляюсь, что он после этого все же нашел необходимым созвать совет. Весьма рад, что и среди вас, господа, нашлись люди, считающие мое распоряжение справедливым. Знаю, что меня ваши моряки недолюбливают, ну да что делать! Насильно мил не будешь.
— Помилуйте, ваша светлость! — сказал капитан.
Меншиков поехал дальше, а капитан отправился своей дорогой.
Капитан был из числа недовольных распоряжением Корнилова. Командуя пароходом, он привык предпочитать паровой флот парусному и хотя, как моряк, не мог не пожалеть о нескольких кораблях, но думал, что затопить их все же лучше, чем вступить в неравный бой с неприятелем. Скрепя сердце он шел, однако, исполнить приказание Корнилова: ведь не отставать же ему от товарищей, готовивших корабли к выходу.
