— Мосты уже сожжены, не стоит теперь думать о плохом, — мягко произнес он, — Дело не в том, что ты ни на что не годишься; просто ты слишком молод. — Видя, что Мэй трет глаза, он невольно вздохнул: — Эх, слишком уж ты скромен; что же ты раньше не сумел заставить отца понять тебя?
— Довольно об этом! — прервал его Мэй испуганно, — Отец отругал бы меня — и все. Ведь он желает мне добра. Разве я смею сказать ему такое?
Опять те же взгляды, те же выражения, которых Цзюе-синь не может слушать! Он ломал голову: почему все-таки эти взгляды так цепко и так долго держатся в душе этого юноши? Но долго раздумывать ему не пришлось; кто-то позвал его. Это могла быть только Шу-хуа. Действительно, она уже сходила с крыльца, направляясь к нему, но, не пройдя и нескольких шагов, вдруг увидела сквозь раскрытые двери какую-то фигуру и, узнав пришедшего, быстро повернула обратно в зал, схватила за руку Юнь и утащила ее в ее комнату. Это был Чжэн Го-гуан, зять Юнь (за которым была замужем ее старшая сестра, покойная Хой) — коротышка с квадратным лицом, с редкими зубами; при малейшем повышении голоса он брызгал слюной. Сейчас он стоял за спиной Цзюе-синя и слышал последние слова Мэя.
Цзюе-синю не очень-то приятно было видеть Го-гуана, особенно сейчас. Но ему ничего не оставалось, как справиться со своими чувствами и, изобразив улыбку, перекинуться с ним несколькими вежливыми фразами. Мэй произнес только: «А, Го-гуан!» — и замолчал. Несмотря на то, что его отец часто превозносил глубокие познания Го-гуана в старой науке, Мэй всегда чувствовал острую неприязнь к своему родственнику из-за гибели сестры, и уж, конечно, не могло быть и речи о каком-либо уважении к нему. После того как Хой покинула этот мир, Го-гуан не часто бывал в доме Чжоу; сегодня он пришел по приглашению Чжоу Бо-тао, отца Мэя.
Цзюе-синь и Го-гуан направились в зал, к старшим представителям дома Чжоу. Старая госпожа Чжоу всегда была очень холодна с Го-гуаном, только Чжоу Бо-тао по-прежнему носился со своим идеальным зятем и встретил его так же радостно, как, бывало, при жизни Хой.
Госпожа Чэнь, не осмелившись перечить мужу, постаралась скрыть свое отвращение и встретила человека, который погубил ее дочь, притворной улыбкой.
Побыв вместе со всеми некоторое время в зале, старая госпожа Чжоу ушла отдохнуть в свою комнату. Две снохи, госпожа Чэнь и госпожа Сюй, ушли в комнату молодых, чтобы привести там все в порядок, и прихватили с собой госпожу Чжоу и Цзюе-синя. Чжоу Бо-тао пригласил Го-гуана в свой кабинет, намереваясь поговорить с ним о литературе. Туда же он позвал и Мэя, которому пришлось сидеть в стороне, безмолвно слушая их беседу.
Когда речь зашла о Фэн Лэ-шане, Го-гуан вдруг оскалил свои редкие зубы и самодовольно произнес:
— Старина Фэн прекрасно сохранился. Его последнюю поэму «В грушевом саду»[15] можно поставить выше всех од эпохи «шести династий»[16]. Никто, кроме этого старика, не мог бы написать такого произведения. — В поэме, правда, в роли третьестепенного героя, был выведен известный артист кафешантана «Цюньсянь» — Сяо Хой-фан, и это вызывало особый восторг у Го-гуана.
Чжоу Бо-тао, конечно, и в глаза не видел этой поэмы, но не собирался показывать своего невежества перед Го-гуаном. Промямлив в ответ что-то нечленораздельное, что, по-видимому, должно было означать согласие с мнением Го-гуана (хотя он никогда не питал интереса к артистическому миру), он повернул разговор на другое.
— Я читал его «Письмо к генерал-губернатору». Это — в стиле «Чуньцю»[17]: в каждом слове чувствуется сила. Он поистине достоин поклонения. А вот его племянник, Шу-хэ, будущий тесть Мэя, — тут Чжоу Бо-тао кивнул головой в сторону Мэя, отчего тот испуганно вздрогнул, — крупнейший специалист наших дней по древней филологии.
— Вы, тестюшка, правы. Фэн Лэ-шань всегда проповедует национальный китайский дух и громит еретические учения Запада. Сила духа этого непреклонного поборника подлинной науки может удивить бога и растрогать самого сатану. А говорят, что какие-то молокососы-студенты издают где-то газеты, распространяют различные слухи, специально наперекор ему. Куда же это годится — ни уважения к старшим, ни стыда! Смутьяны, да и только! — Го-гуан так распалился, что брызгал слюной на все стороны; казалось, он так и кипел благородным гневом.
