Все три двери зала были уже распахнуты; паланкин унесли сразу, как только невеста вышла из него. Зрители, толпившиеся у левых дверей, расступились. Цзюе-ши и еще один мальчик из родни, одетые во все новое, со свечами в руках, указывали молодым дорогу. Опустив голову и держа один конец розовой шелковой ленты, другой конец которой был в руке невесты (ее поддерживала под руку подружка, так как лицо невесты было закрыто покрывалом), Мэй, отступая шаг за шагом, тихонько вел невесту в их новые покои.
Мэй знал, что спектакль еще не кончен, что это — только начало. Но он всегда отличался терпением. После того как они вошли в свои покои, началась церемония «осыпания кровати». Молодые сели рядом на кровати. С блюдом фруктов, улыбаясь, вошел Кэ-ань, и вновь зазвучали торжественные слова поздравлений.
Взяв с блюда горсть крашеных орехов и фруктов, Кэ-ань первым делом бросил их на восточный угол кровати, приговаривая нараспев: «Бросаю к востоку: пусть будет здесь тепло от весеннего ветра». Так, сопровождая каждую горсть плодов соответствующей фразой, он посыпал поочередно все четыре угла кровати. Затем, приговаривая «бросаю на жениха», «бросаю на невесту», он осыпал и их. Это был самый веселый момент церемонии: зрители в комнате и снаружи, независимо от пола и возраста, дружно залились смехом, главным образом потому, что Кэ-ань, прибавив «бросаю на подружку», изо всей силы бросил в молодую девушку горсть орехов и плодов.
Когда «осыпание кровати» закончилось, Мэй немного отдышался. Но время отдыха еще не пришло — предстоял обряд «снимания покрывала». Вытаскивая из-за отворотов башмаков спрятанные там палочки для еды, завернутые в красную бумагу, он несколько замешкался, так как руки его слегка дрожали. Наконец, он поднял голову. Как он ни робел, но ему пришлось набраться храбрости, чтобы откинуть покрывало с головы невесты. В конце концов он решился: сбросил покрывало и положил его на край постели. Аромат пудры ударил ему в нос. Подняв глаза, он украдкой взглянул на невесту; сердце забилось, но он ничего не различал, кроме блестящей нитки бус и напудренного лица. Но каково это лицо — он сказать не мог. Краем уха он слышал, как рядом кто-то произнес: «А невеста-то великовата».
После того как жених и невеста обменялись кубком вина (причем каждый одновременно поднес свой бокал к губам другого), Мэю больше незачем было оставаться в «комнате молодых». Отец уже распорядился о том, чтобы приготовили паланкин, и теперь Мэй должен был отправиться в дом Фэнов благодарить родителей невесты. Вспомнив, как Го-гуан год назад появился у них в доме с подобным же визитом, Мэй снова оробел: тогда домочадцы, прячась в комнатах или стоя на крыльце, таращили на жениха глаза, отпуская колкие замечания по его адресу и презрительно улыбаясь. Он не хотел, чтобы и на него было устремлено столько незнакомых взглядов, не хотел, чтобы его неловкие движения послужили темой для их пересудов. Но слова отца были приказом, которому он не мог не подчиниться. К тому же это была неизбежная деталь свадебной процедуры. Пересилив себя, он сел в новый паланкин. Дружно ухнув, четверо носильщиков разом подняли паланкин на плечи. В камилавке, украшенной цветами, перевязанный поверх своей новой куртки шелковыми лентами, в новом халате, который был слишком тяжел, — Мэй выпрямившись сидел в паланкине. Он чувствовал, что белье его промокло от пота; пот выступил и на висках, словно его несли не в дом невесты с визитом благодарности, а к месту казни.
Когда прибыли к дому Фэнов, Чжоу-гуй (также принарядившийся и перевязанный лентами), весь сияя от удовольствия, понес в дом визитную карточку. К этому времени вся семья Фэнов уже ждала Мэя. Паланкин остановился у главного здания. Мэй, словно в тумане, вылез из него и сквозь широко раскрытые двери вошел внутрь. Его провели в зал. Со всех сторон ему чудились ядовитые смешки и хихикание многих людей, но он смотрел прямо перед собой. Через силу он сделал все, что полагалось. Затем его проводили до дверей. Он взобрался в паланкин и снова был поднят над землей. Мэй вздохнул: «Вот и еще одно дело сделано».
Четверо носильщиков быстро несли паланкин по улицам и вскоре прибыли к дому Чжоу. Бренчанье цитр, пение слепцов, крики, смех — все это сразу обрушилось на Мэя. Не успел он выйти из паланкина, как ребятишки, Цзюе-цюнь и Цзюе-ши, подскочили к нему, схватили за руки и завопили: «Смотрите на новобрачного! Смотрите на новобрачного!» Освободившись от них, Мэй вошел в дом и тут же встретился с Цзюе-синем, который сочувственно улыбнулся:
— Устал?
Мэй был готов расплакаться, но не смел этого сделать и только молча кивнул ему.
Гости с поздравлениями все прибывали, и в зале ему пришлось беспрерывно отвечать на многочисленные поклоны. Сколько он их отбил, он и сам не знал. Он мечтал об отдыхе. Но наступил момент «великого поклонения».
