В комнате находились Кэ-ань, Кэ-дин и четверо не слишком старых гостей (двух из них невестки не знали). Там же находились Мэй и Цзюе-синь. Лицо Мэя было по-прежнему неподвижным, скорее даже жалким. Цзюе-синь стоял у письменного стола, спиной к окну. Остальные четверо мужчин, захмелев, стоя около невесты и не обращая никакого внимания на окружающих, отпускали по ее адресу скабрезные шуточки. Они то кланялись ей, то подтаскивали к ней жениха, заставляя его проделывать разные уморительные телодвижения. Надрываясь, они распевали смешные куплеты и изо всех сил кривлялись, смеша служанку и подружку невесты. Но сама невеста сидела все так же неподвижно, лицо ее ничего не выражало. Несмотря на все свои старания, они даже не могли заставить ее улыбнуться. И им не оставалось ничего другого, как отыграться на Мэе. Они играли им, как куклой, все время прохаживаясь на его счет. Не отличаясь красноречием, он не мог постоять за себя; к тому же после такого тяжелого дня он чувствовал себя совершенно разбитым, измученным и еле держался на ногах. Он мечтал об отдыхе и готов был забиться в какую-нибудь щель, лишь бы на мгновенье прилечь и закрыть глаза. Но его удерживали гости, удерживали обряды. Очевидно, ему предстояло терпеть еще. В чудесно обставленной (по крайней мере так ему казалось) комнате для молодых сверкали улыбками обновки, освещаемые ярким блеском ламп. Все здесь было чистым, новым; рядом сидела божественная красавица (благодаря искусной косметике она представлялась ему красавицей). Все это должно бы вызвать в его памяти чудесные образы из беллетристики (правда, за этот год он прочел очень мало), которые всегда навевали ему сладкие сны и незаметно овладевали его мыслями. Но сегодня, когда чудесные сны начали сбываться, когда к нему явилась благоухающая всеми ароматами косметики и сверкающая драгоценностями девушка, — сегодня он не почувствовал этой радости. Мало того — все его смутные мечты и тайные желания были убиты головоломными обрядами, бесстрастными физиономиями и двусмысленными разглагольствованиями. Казалось, он очутился в логове сатаны и какая-то дьявольская рука играет им, как ребенком, поминутно угрожая его жизни. Никто в этой комнате не сочувствовал ему, кроме Цзюе-синя, да и тот, будучи не в силах вытащить его из этого омута, мог лишь незаметно спасать его от назойливых приставаний.
Число подглядывающих под окнами все росло.
— А они умеют подшутить, — улыбнулась госпожа Шэнь, довольная зрелищем. — Как тонко они их разыгрывают!
— Только на невесту это не действует. Смотри-ка, у нее такой вид, словно все это ее и не касается, — разочарованно отвечала госпожа Ван. Им и в голову не приходило, что творится на душе у Мэя, как тяжелы ему эти минуты, они забыли и о том, что невеста ждет не дождется, чтобы этот тягостный момент скорее прошел.
Мэй крепился из последних сил. Он надеялся, что сможет ускользнуть, но у него не хватило смелости; надеялся, что его оставят в покое, но пока это не предвиделось. И он терпел из последних сил, зная, что когда-нибудь все это кончится. Голова у него гудела, словно налитая свинцом, тело ослабло, язык не повиновался, а сердце, казалось, рвалось вверх, словно подбрасываемое какой-то волной. Перед глазами проплывали разноцветные круги, и весь он как-то обмяк. Пошатываясь, он оперся рукой о стол.
Уже битый час гости подшучивали над молодыми в их спальне. Цзюе-синь, напуганный смертельной бледностью, внезапно разлившейся по лицу Мэя, и сжатыми до судороги губами, не отрывал от него глаз.
Понимая, что пора кончать эту комедию, он подошел к Кэ-аню и сказал ему что-то на ухо; затем повторил это остальным гостям. Его слова возымели действие: все взоры были устремлены на лицо Мэя, и гости, наконец, распрощались.
Не пробило еще и одиннадцати, как гости разошлись. Цинь вернулась домой вместе с матерью. Шу-чжэнь тоже отправилась домой вместе с матерью и теткой. А госпожа Чжоу, Шу-хуа и Цзюе-синь остались ночевать в доме Чжоу.
Но Мэй не дождался отдыха. Не успел он освободиться от лент и праздничной куртки, как отец позвал его в свой кабинет, где он выслушал новое нравоучение, на этот раз несколько необычное. Правда, кое-что подобное Мэю уже встречалось в художественной литературе, но отец впервые говорил с ним о таких интимных вещах.
Выйдя от отца, Мэй пошел к матери и бабушке. Те дали ему несколько ласковых, сердечных советов. Старая госпожа Чжоу так растрогалась, что даже уронила две три слезинки.
Наконец, пора было идти в комнату новобрачных. Мэй оробел настолько, что, пожалуй, и сам не мог бы сказать, что он чувствует. Подходя к комнате, он глазами встретился с ободряющим взглядом Цзюе-синя.
— Ты спи спокойно, Мэй. Никто подслушивать не будет, — успокоил его Цзюе-синь.
