Мы идём долго, муторно; начинается подъём. Снежок очень устал, садится отдохнуть. Он — в броннике и разгрузке, тащит рюкзак с вещами, автомат, цинковые короба с пулемётными патронами и мешок с тушёнкой на всю группу.
— Снежок, твою налево! — грозно рычит Ставр. — Ты у меня в броннике и с полной выгрузкой по утрам бегать будешь до конца контракта! Не подставляй группу!
Часть вещей забираем у несчастного Снежка. Ему чуть легче. Он отдышался — и может продолжать путь.
— Вон там, у дороги, ВСУ-шники прикопаны. Одна нога торчит, — показывает Ставр.
Но я в темноте ничего не вижу. Хочу спросить: почему прикопаны? Почему не похоронить по-человечески? Но догадываюсь сам — здесь некому это сделать. Местных жителей в посёлке не осталось. Военным — не до того. Никто не будет возиться с вражескими телами на дороге, которую постоянно обстреливают. Землёй присыпали — и довольно. Если линия фронта сдвинется вперёд — может, тогда похоронят.
— Всё, пришли! — объявляет взводный, и мы, один за другим, ныряем в просвет в лесопосадке.
На ближайшую неделю — это наш дом.
Хорошего человека лес не обидит.
На туристическом слёте я познакомился с Шерманом. Он был высок, бородат, чуть хмур, похож на альпиниста. Его легко представить с ледорубом, с гитарой за спиной и в растянутом свитере. Кажется, именно такой свитер и был на нём в тот день.
— Я живу в лесу, — сказал он. — С женой и детьми.
— Как — в лесу? — удивился я. — В палатке?
— Я построил дом в лесу. В Ленинградской области. Живу там седьмой год. На машине не доедешь. Нужно через лес идти. Хочешь посмотреть?
Через две недели я поехал к нему в гости. По Приозёрскому шоссе, по просёлочным дорогам, затем пешком — по полю, через лес, продираясь сквозь заросли малины, а потом снова через поле и лес.
Если бы Шерман не встретил меня, я бы никогда не нашёл его обетованный медвежий угол.
Шерман родился в Ленинграде, потом эмигрировал в Израиль. Там работал экономистом, у него был дорогой костюм и новая машина. Неизвестно, какие демоны заставили его отказаться от благополучной жизни, но через 12 лет он бросил Израиль и вернулся в Петербург. Начал переводить художественную литературу, перевёл на русский несколько книг. Потом решил, что устал от городской жизни, от пробок, шума, человеческих толп и телевизионных новостей.
— В городе ты постоянно кому-то должен, не защищён, не можешь жить как хочешь. Нужно всё время зарабатывать деньги и потом их тратить… Я так не хочу!
Для счастья Шерману была нужна свобода, дом на природе и единомышленники.
Он начал ездить по экопоселениям, выясняя, как построить дом. Для интеллигента-филолога — дело непростое. Прибиться к такому поселению он не захотел: все они смахивали на секты со своей иерархией и правилами, то есть тем, от чего ему хотелось бежать.
В одном из посёлков ему подарили плотницкий топор для обтёсывания бревен. Вот и начало будущей жизни; осталось найти подходящий лес.
В поисках лесной глуши Шерман объездил Ленинградскую область. Везде рядом проходила дорога или электросеть, были посёлки и вырубки. Люди, кадастры, запреты и правила. А ему хотелось жить одному и никого не видеть.
Наконец, неподалёку от финской границы идеальный лес был найден.
— Я сразу понял, что это то самое место. Видишь камень, на котором дом стоит? Он огромный, плоский. Фундамент не нужен. Я дом прямо на него поставил.
Дом у Шермана был добротный, двухэтажный. Правда, без электричества. С туалетом на улице. Зато вокруг были сосны, мох, а внизу под откосом — река с прозрачной питьевой водой.
— В Европе есть пустующие дома. Хозяева там не живут: уехали, умерли или купили недвижимость, чтобы в будущем перепродать, — рассуждал Шерман. — В эти дома вламываются бездомные «сквоттеры», и там живут. Я не знаю, кому принадлежит этот лес, но я — его «сквоттер». Вся эта купля-продажа — чистое мошенничество. Земля принадлежит людям, и они имеют право сами выбирать место жительства.
Шерман сдал однокомнатную квартиру в Петербурге и с женой Соней, маленькими детьми и парой приятелей ушёл в лес. Всё лето они валили деревья, чтобы соорудить сруб. Жена помогала, готовила и следила за детьми, жившими в палатке. Первый приятель сдался быстро: лесоповал не каждому в радость. Второй терпел до осени, но когда начались холода, уехал в город и не вернулся. Община не сложилась.
Зимовали семьёй в ближайшем посёлке, в 10 километрах от леса. Снимали комнату в деревянном доме. Сельская жизнь Шерману не понравилась: снова люди, магазины, флаг над зданием администрации, президент по телевизору. Всё это слишком напоминало город.
Весной Шерман и Соня начали строительство. Таскали и пилили огромные брёвна, поднимали сруб. Тяжёлая работа даже для бригады крепких мужиков, а Шерман был один. Ему помогала Соня. Как настоящая еврейская жена, она переживала, что муж не в себе, но хранила ему верность и не пыталась сбежать.
Пролетело ещё одно короткое северное лето. Сруб был готов, затем крыша, окна, двери. Третье лето ушло на внутреннее обустройство дома.
