Население многоярусных трущоб, смыкающих тесное кольцо вокруг квартала, испытывало к вычурам модерна студеную, беспримесную ненависть, взлелеянную поколениями злыдней и усвоенную каждым уважающим себя люмпеном округи. Куцый островок с экстравагантными постройками бесил автохтонов, как чужеродный и несъедобный предмет, случайно угодивший в их рыхлый муравейник. Туманной оставалась цель всех этих архитектурных кунштюков, любовно вылепленных, штучных деталей, зачастую скрытых от человеческого глаза или расположенных на такой высоте, где их могли увидеть лишь птицы да случайные трубочисты. Горгульи своей манифестированной непрактичностью бессовестно ниспровергали и втаптывали в грязь большую и чистую мещанскую мечту о кухонном буфете.
«Дом с горгульями» пялился на север парадными рядами окон, как будто ждал с той стороны дурных вестей. Солнце наспех заглядывало сюда на рассвете, после чего угрюмая громадина погружалась в блаженный полумрак вместе со всей своей крылатой нечистью. Объявление о «студии в мансарде» совершенно случайно попалось мне на глаза. Рассчитывая срезать путь, я долго и бестолково плутал по лабиринту сложноподчиненных проходных дворов, пока одна из арок не вывела меня на хмурую, глухую улочку, где даже днем, как факелы в подземелье, горели фонари, а каменная нежить на фасадах плотоядно облизывалась, готовая в любой момент спикировать на незадачливого путника и прокусить ему яремную вену. Мое внимание привлек фасад дома на нечетной стороне, выложенный горшечным камнем и густо обсаженный разнообразными уродцами — от банальных нетопырей до чудищ босхианской мощи и убедительности. На этом инфернальном фоне совсем ручной казалась чета доисторических лупоглазых рыб на воротах, оторопело пялившихся друг на друга, разинув пасти, как это, вероятно, было заведено у наших кистеперых пращуров.
Я выкурил духоподъемную сигарету, тактично стараясь не дымить на рыб, и уже собирался топать дальше, когда заметил обтрепанную бумажку на воротах — объявление о сдающейся «студии в мансарде» с припиской «срочно». Вопреки заявленной срочности, казалось, что бумажка вовсе не стремится быть прочитанной, стыдливо прячась в тени, будто благочестивая девица, которую нужда погнала на панель. На фоне привычных лапидарно-полуграмотных образчиков жанра текст о мансарде выглядел почти поэмой, написанной высоким штилем, с напыщенными обещаниями уюта и трогательной щепетильностью тех доисторических, благословенных дней, когда ихтиозавры были живы, а домовладельцы еще не растеряли последних остатков совести.
С утра я успел обегать добрую половину города и вдоволь наглядеться на комнатки-кельи с затрапезной мебелью и комнатки-наперстки в скверных флигельках; зловонные углы и прокопченные клети, сдающиеся за гроши вместе с клопами и кроватью; подвалы, где вместо крыс гнездились какие-то раскормленные исчадья ада, многозначительно мигающие из своих укрытий. Бедность, безусловно, двигатель прогресса, неиссякающий источник вдохновения для тех, у кого ветер в карманах. Изобретательность как необходимость. Что только мне не предлагали в качестве жилья — от антресолей до насеста. Я смог воочию убедиться в том, что, в отличие от животных, человек повсюду приживается и ко всему приспосабливается, что он в разы выносливее доисторических рыб и неприхотливее накожных паразитов. В гиблых местах, где даже крысы и клопы гнушались появиться, ютились люди. Я проходил сквозь строй грошовых лачуг, как провинившийся во время наказания шпицрутенами. Комнатки, каморки — и еще комнатки, еще каморки. К полудню я перестал их различать, как человек, утративший нюх из-за обилия резких запахов. Последняя конура оказалась жутковатой квинтэссенцией всего увиденного ранее: на лестнице взахлеб скандалили, чадила кухня, похожая на прачечную в преисподней, комната пахла грехами предыдущих квартиросъемщиков, — словом, когда нетрезвая хозяйка куда-то отлучилась, я, не раздумывая, ретировался.
Карман оттягивала измятая газета с объявлениями, которые я утром старательно обвел карандашом и с нарастающим волнением вычеркивал, словно разыгрывал с воображаемым противником партию в морской бой, пока страница не превратилась в кладбище безликих однопалубных. Объявления из категории «лестница с ковром и швейцаром» я отмел с порога: роскошные хоромы с ковровыми дорожками, изразцовыми каминами, натертыми до блеска дверными ручками и респектабельным цербером с бакенбардами, угрюмо стерегущим вход, были мне не по карману. Увидев объявление на кованых воротах «Дома с горгульями», я крайне удивился цене аренды, немыслимо низкой для эдакого сераля, где даже дворник должен выглядеть набобом по сравнению со мной. Розыгрыш или досадное недоразумение, решил я. Насчет гуманности домовладельцев никаких иллюзий быть не могло, а бескорыстие никогда не значилась в их списке добродетелей.