В парадное я сунулся исключительно из непреодолимого желания пощекотать нервы швейцару. Сброд вроде меня, попирающий мраморный пол своей грязной обувью, приводит тружеников ковра и тряпки в состояние слепого бешенства, как у берсерка. Нет больших снобов, чем прислуга в состоятельных домах и вышколенный персонал фешенебельных гостиниц и магазинов (что наводит на размышления об истинной природе снобизма). Не тут-то было: швейцар блистательно отсутствовал. Отсутствовали также позолоченные зеркала и прочие атрибуты роскоши, которые я столь подробно себе нарисовал. Восьмиугольный холл, ничем, кроме вычурной формы, не примечательный; никаких причуд средневековья, мрачно торжествующего снаружи; разве что сводчатые, тающие в сумерках потолки внушали невольное благоговение. По-видимому, местные нетопыри предпочитали привольную жизнь на пленэре, под романтической луной. Было тихо, бесприютно.
Зато квартирная хозяйка разливалась соловьем. Против ожидания, передо мной предстал вовсе не сумрачный граф с резцами в пол-лица и лопастями рук, волочащимися по полу, — нет, ничего подобного, — действительность оказалась скучной и удручающе благопристойной: меня встретила худосочная, уксусно вежливая старуха в очках с линзами, толщиною превосходящими лупу филателиста. Одна из тех женщин, что произносят отборные мерзости слащавым голоском и упоенно строят козни, разнообразя это трудоемкое занятие производством и распространением сплетен. У них, как у рачительных домохозяек, в голове имеется нечто вроде пудовой поваренной книги с проверенными временем рецептами кляуз, поклепов и прочих сытных блюд. Убийственное благодушие этих святош страшнее бубонной чумы. Но я уже не мог уйти, зачарованный сводчатыми потолками и диковинной тишиной, сулившими много воздуха и много свободы. Перенаселенные лепрозории, лестно именуемые в прессе доходными домами, были ничуть не лучше логова горгулий. Правда, как запасной вариант, оставались еще ночлежки, в которых я одно время был завсегдатаем; но там, помимо прочего, со мной случались панические приступы клаустрофобии — болезни не для бедняков, — когда я просыпался под нижними нарами, словно в общей могиле, и вместо воздуха глотал горячее зловоние — густую смесь перегара, запаха тлеющих отрепьев и человеческих испарений; но даже этот эрзац воздуха постепенно иссякал.
Решительно наставив на меня две толстых линзы, точно я был пучком сухой травы, который следует поджечь, старуха принялась болтать и уже не закрывала рта до самого конца импровизированной экскурсии. На меня обрушился ворох слипшихся и дурно пахнущих историй, огрызки биографий, сгустки непереваренных слухов, сырые комья чьей-то подсмотренной жизни, плотные, подзаборные колтуны страстей. Страшно представить, что было в голове у этой женщины, какое колдовское варево из врак, домыслов и корня мандрагоры; все это клекотало, и булькало, и временами звонко лопалось, разбрызгивая слизь окрест. Занимательная конспирология в действии. Нескольких минут подобного интенсивного общения было достаточно, чтобы перевоспитать самого отпетого доброхота и сплетника, внушив ему стойкое отвращение не только к чужим секретам, но и к своим собственным.
Выпуклые глаза старухи смотрели пристально, с легким астигматическим безумием. Ее величественная прическа напоминала капитель с двумя волютами вокруг ушей; на этом царственность заканчивалась: лепные завитки венчали голову заурядной сплетницы. В какой-то момент я с неприятным удивлением обнаружил, что моя дальновидная поводырша подкапывается и под меня тоже, хотя покамест я в этом замке лишь случайный землемер.
На лестнице снова проклюнулся модерн. Двери квартир украшали витражи с ирисами; те же ирисы цвели на витражных окнах лестничных площадок. Растительную тему подхватывали ползущие по перилам гирлянды кованых цветов и листьев, изящно загибающихся и создающих впечатление бесконечности пути.