Я прошелся по залу, обживая пространство: сделал наброски окон, дверных ниш, обитых дубовыми панелями стен с портретной галереей местных гуру, свидетельской трибуны и судейского трона, а также вешалки в углу, на которой болтался чей-то беспризорный зонт. С судейского помоста открывался панорамный вид на зал и окрестности. Окна смотрели во внутренний дворик с аркадами и рахитичным померанцевым деревцем в центре клумбы, посаженным, по легенде, в честь полоумного студента-правоведа, вообразившего себя этим самым деревцем.
Обследовав зал заседаний, я отправился на экскурсию по дворцу, по лестницам и акварельным галереям, которые, как это свойственно акварели, не терпели прямых солнечных лучей. Все эти осмотры и подготовительные вылазки были не праздным любопытством, но насущной необходимостью, чем-то сродни грунтовке полотна.
Суд оказался местом крайне противоречивым. С одной стороны, местные топонимы вроде бы свидетельствовали о том, что юристы — существа тонкой душевной организации, высоколобые, возвышенные и даже склонные к излишним сантиментам, о чем свидетельствовал, например, Зал роптаний на первом этаже. С другой стороны, юридические контроверзы могли увлечь только людей циничных и с очень специфическим чувством юмора. Примеры прямо-таки манихейского дуализма встречались на каждом шагу: свет и тень, сакральное и профанное, надрыв и скепсис, белый мрамор и черные мантии. В одних залах было натоплено и душно, в других царила вечная мерзлота, и, словно бы в строгом соответствии с климатическими условиями, судебный приговор всегда грешил в ту или иную сторону, оказывался либо слишком мягким, либо чересчур суровым. Вообще, на первый взгляд казалось, что в большинстве своем юристы — оранжерейные создания, закутанные в шелк и горностай, вечно зябнущие и вечно чем-то недовольные.
Около часа я бесцельно скитался по гулким залам цокольного этажа, готовый в любой момент услышать за спиной голодный лязг дверных запоров и скрежет опускающихся решеток. Но нет — вместо узилища и юдоли скорбей я обнаружил лишь музей со множеством завалящих экспонатов, которыми не испугаешь даже школьника. Игрушечные каты, казематы и кандалы. Когда-то эти коридоры кишели крысами, а затхлые дворики и галереи предназначались для моциона заключенных. Со временем тюрьма перебралась через канал, в новое приземистое здание, наглядно подтверждая тезис о том, что зло никуда не исчезает, а только видоизменяется.
Кроме меня на слушаниях присутствовали еще три художника и карикатурист, вносивший своими шаржами оживление в казенную картину судопроизводства. Все четверо работали быстро и уверенно, причем обманчивая беглость и небрежность были результатом изнурительных многочасовых тренировок и строгой внутренней дисциплины. Был еще пятый, штатный судебный рисовальщик, фигура спорная и пристрастная, вроде военного летописца. Он появлялся спорадически и запечатлевал зал заседаний в прилизанном академическом стиле, переставляя и выстраивая персонажей согласно некоему тайному ранжиру, вроде того, как по легенде на знаменитой картине Рембрандта офицеры размещены в строгом соответствии с суммой, уплаченной ими художнику.