Астрид казалось, что она влюбилась в парня Герды, хотя никогда его не видела и на фотографиях он ей совсем не нравился, но все равно взволнованно вздрагивала, когда тот звонил Герде и она слышала его низкий голос в телефоне.
Во время свиданий Герды и ее парня Астрид отправлялась гулять. Шел дождь, ей нравился запах осени, проходящие мужчины пугали и манили, и она ждала встречи. Все время ждала встречи. А через год она встретила Патрика.
Стефан был теплым, как янтарь. Любил свою работу. Любил покурить в обеденный перерыв. Любил вкусно поесть. Он состоял в обществе охотников и недавно вернулся с лосиной охоты, где подстрелил лося. Дед Астрид – Карл Оке – тоже был охотником, и в их доме в Торвалле, в гостиной висели на стене лосиные рога, а однажды к ним в дом чуть не зашел лось.
Альме нравился Стефан, она смотрела на него особенным женским взглядом, и Астрид без слов понимала по языку их тел, что Стефан и Альма хотят побыть наедине, но упорно ходила с ними курить на крышу и обедать в столовой.
Маргарету по средам из сада забирала мать Патрика, и можно было не торопиться домой. Астрид пошла пешком на Северное кладбище. Сыпал первый снег, редкий, под белой пылью чернел асфальт, словно кто-то продырявил мешок с мукой. По дороге, в первом киоске, она купила пачку сигарет. Запах сигарет напоминал деда. Он курил «Флориду». В детстве она думала, что Флорида – это женское имя. Ей представлялась яркая женщина с черными волосами, танцующая в красных туфельках, но Флорида оказалась штатом, где шумел океан и люди ходили в гавайских рубашках под жарким солнцем. Дед, наверное, не хотел во Флориду, он вообще никуда не хотел и осуждал даже тех, кто переезжал из Емтланда в другой регион Швеции.
Он говорил – здесь красиво, у меня здесь есть все, все мое.
Снег усилился, шел косыми туманными струйками. На детской площадке играли дети. Пальцы пахли сигаретами. Прошла женщина в темно-сером пальто. За поворотом ее скрыла занавеска снега. Астрид захотелось исчезнуть, пропасть в тумане, утратить материальность, тело, память, а с ними все ощущения. Прошли подростки – черные волосы, черные куртки, худые ноги. Астрид представила Маргарету подростком – будет ли ходить вот так в обнимку с парнем.
На кладбище снег осел на серо-темные надгробия, Астрид бродила вдоль захоронений, читала имена и фамилии, даты жизни. Все они прожили жизнь, время от времени страдали, радовались, совершали ужасные поступки, хорошие поступки, отчаивались, не хотели жить больше, но все же справились, прожили свои семьдесят, восемьдесят, девяносто, и, значит, не так уж сложно прожить жизнь.
Дед умер в восемьдесят два, тихо, в своей постели, и так же тихо умерла бабушка, любили ли они друг друга – они никогда не говорили об этом, никогда не обнимались, не целовались, бабушка умерла в тот же день, что и дед, только три года спустя.
Астрид изо всех сил старалась жить по правилам, хотя бабушка умерла и никто не требовал отчета. Они жили экономно, вели тетрадь расходов: в какие дни паста, в какие дни картошка, в какие дни месяца ресторан. В пятницу чипсы. Патрик выпивал ровно один бокал вина за ужином, носил темные свитера, и она сама носила черное пальто, черные свитера и только однажды купила ярко-голубое платье, которое теперь висело в шкафу обещанием праздника. Она надела его на первый день рождения Маргареты. Год жизни. А когда-то Маргарете был один день, ее волновала эта мысль. Как будто она увидела исток. Начало.
Перед сном они посмотрели с Маргаретой книжки. Маргарета особенно любила про голодную гусеницу. «Жила-была гусеница». – «Да!» – радостно комментировала события в книге Маргарета и целовала гусеницу на одной странице и солнышко на другой, зажмуривая глаза – так ярко солнышко светило со страницы книжки Маргарете в глазки. «Да!» – и саму Астрид. «Скажи – гусеница». – «Бесполезное слово, – вмешивалась свекровь. Она еще не ушла: пила на кухне кофе. Это ее квартира. Они жили здесь по договору субаренды и платили за это семь тысяч крон. – Учи полезным словам. Дай. Пить. Есть. Жить».
Маргарета любила Астрид больше всех. Ложилась спать только с ней, каждый раз прогоняла Патрика, елозя по кровати ногами – уходи. Патрик притворно улыбался и уходил. Маргарета долго не засыпала, то прижималась к ее лицу своим, то гневно отворачивалась, сбрасывала одеяло. Астрид рассказывала Маргарете: «Вот уже октябрь, темно и прохладно, как быстро прошло лето, солнышко больше не светит так ярко в глазки, и скоро выпадет снег, скоро Рождество, мы будем гасить по свече и печь картофельный пирог, поедем в музей Юнибаккен, я никогда там не была…»
В темноте комнаты наваливалась тоска, огромная, как глыба снега, как давно в детстве, и жизнь снова казалась невыносимо долгой. Невыносимо страшной. В детстве, когда она болела, к ней приходил доктор, она не запомнила ни его лица, ни его имени, он спрашивал: «Дорогая Астрид, где болит?» Астрид показывала – вот здесь болит. Но болело что-то еще, Астрид не понимала тогда, где именно, не понимала и сейчас.
