Густав родился в Сёдермальме и прожил в квартире на Бельмасгатан с видом на Ратушу и залив Риддарфьерден всю жизнь. Он по обычаю жаловался на изменение города, он не узнает районы – перестроили, уничтожили. Стокгольм его детства был другим городом, и там, где сейчас особняки – он требовал принести карту, – раньше стояли милые дачные домики, а сколько снесли зданий!.. Это была его любимая тема, сладкая и раздражающая. Элла, его вторая жена, втайне раздражалась. Густав рассказывал, как ходил на рынок за икрой в Эстермальм – а какой там продавался норрландский лосось горячего копчения! – как в зале Бервальд слушал музыку. Это были долгие речи с массой подробностей, перед викториной.
Перед выносом торта мы перешли в гостиную, сели за стол, под которым когда-то прятался маленький Ларс, а потом маленький Стен. Густав любил устраивать викторины, и часто гости делились на команды, а Элла была ведущей. Она раздала вопросы. Мы с Ларсом играли за разные команды.
– Имя первого шведского астронавта.
Густав:
– Кристер Фуглесанг.
– Кто был первым шведом, поднявшимся на воздушном шаре?
Густав:
– Граф Пер Амбьёрн Спарре.
– Любимый автор именинника.
Густав взял самоотвод.
Ларс:
– Пер Андерс Фогельстрём.
– Браво, сын!
– На углу каких улиц появился первый светофор с тремя огнями и в каком это было году?
Густав:
– На углу Хамнгатан и Регерингсгатан двадцать седьмого июня тысяча девятьсот тридцатого года появился первый светофор с тремя огнями. Желтый свет означал, что сотрудник дорожной полиции может ожидать приказа полицейского констебля и что пешеход должен иметь возможность форсировать улицу.
Густав брал все вопросы и радовался, как ре‑ бенок.
Помню, как я удивлялась, когда отец, относившийся к викторинам с иронией, играл всерьез и раздражался, когда его команда промахивалась с ответом.
Элла в перерыве викторины спросила, не заболела ли я. Я сослалась на усталость и трудное дело.
– Да, да, мы читали в газетах. Бедная девочка.
Густав, услышав наш разговор, не удерживается от всегдашней своей шуточки: зачем нам полиция, если все полицейские страны не смогли раскрыть убийство Улофа Пальме? Обычно об Улофе Пальме речь заходила после торта, но Густав старел, сдавал позиции и раскрывал козыри до срока.
Он никогда не говорит мне прямо, но считает мою работу в какой-то степени даже неприличной. Я могла бы сделать научную карьеру после окончания Стокгольмского университета – по криминологии, социальной психологии, писать статьи, но я ушла в полицию, где мы не можем даже найти пропавшую Астрид Линдманн, не говоря о раскрытии дела Улофа Пальме, и копаюсь в грязном белье.
Наконец вынесли торт. Густав, демонстрируя здоровые легкие, потушил разом свечи, и все закричали: «С днем рождения, Густав!», и наш сын Стен по видеосвязи тоже кричал: «С днем рождения!», и у Ларса блестели глаза от умиления.
От Йохана приходили сообщения одно за другим: «Посмотри отчет из полиции Емтланда, скрины на почте», «Чего молчишь?».
Элла упаковала оставшиеся куски торта в контейнер, им с Густавом нельзя сладкого, я взяла для Йохана. Я поцеловала Густава в седые щеки, и он, долго глядя мне в глаза (я вижу, как он стар, какая у него тонкая шея в воротничке), спросил:
– А как Хассе? Почему он не пришел?
Когда мы возвращались домой с Ларсом, я думала, что завтра будет еще один день, такой же долгий и трудный. Ларс сосредоточенно вел машину, у него было усталое напряженное лицо.
Я вспомнила, как мы ездили в Туллингсон, на пляж, на озеро, много лет назад, Стену было пять или шесть, ныряли с понтонов, я прыгала со скалы в озеро; и как жили в Лидингё – на небольшом островке недалеко от морского порта. Из окон нашего дома открывался вид на Балтийское море. Рядом небольшой лес, где можно спокойно собирать чернику, если вы приехали в июле, или грибы, если приехали в сентябре, как предлагал нам каталог. Мы собирали и чернику, и грибы. Как ездили со Стеном смотреть самую большую в мире водяную лилию в Бергианский ботанический музей. Нежность к прожитым дням, и к Стену, и к Ларсу захватила мое сердце. Я чувствовала вину перед ними и жалость к той себе, какой я была много лет назад там, в Туллингсоне и в Бергианском саду, какой уже никогда не буду, и попросила Ларса: «Давай проживем вместе до самой старости». Я знала, что у него есть другая женщина, знала ее имя, возраст, знала, в какие дни они встречаются, но все равно попросила. Ларс напрягся и ничего не ответил, и только перед нашим домом, когда мы заезжали на парковку, он сказал: «Давай. Я тоже этого хочу».
Ночью я проснулась от странного сна. Мне снилось, что я в доме с синими стенами играю за обедом в крокодила, и мне нужно угадать слово, написанное на стикере на моем лбу; белый лабрадор под столом стягивает с меня носки, мне щекотно и весело. «Так звали твою собаку», – подсказывает мне девочка восьми лет, очень похожая на меня. Я знаю имя, но не могу вспомнить. А…
