На одной – Клаус, Йохан и его отец. Подпись – «На рыбалке, 1978 г.». Воспоминание о той рыбалке у Йохана осталось в памяти смазанным, словно неудавшаяся фотография. Жили в кемпинге, пели птицы, летали мошкара и бабочки. На закате открывался пролет неба между елями, словно приотворенная дверь в другой мир. Отец брился перед маленьким зеркалом. И следом другое воспоминание. Дед смотрел в окно, шел снег. Мать мыла кухню.
«Из Швеции в Данию ездили на пароходе через Эресунн». И он тоже ездил к Марге на пароме. Но зачем вспоминать, не надо. Прошло, забыто. Йохан закрыл тетрадь. Дед лежал в комнате на диване и спал, задрав вверх длинный подбородок. На столе кастрюлька, закрытая полотенцем, в ней картошка в мундире, на поздний ужин. К картошке оставлен нетронутым лосось. Дед, волнуясь, следил, чтобы Йохан не взял кусочка.
Йохан сидел в старом кресле в доме, где вырос его отец, где семья из трех человек – Клаус, бабушка, папа – пили чай в саду, там росли розы и герберы, где он сам ребенком бегал голышом по саду, бабушка вешала белье, а дед собирал в корзины яблоки.
Йохан помнил, как бабушка мыла полы, стирала половики, пекла хлеб. Клаус сохранил огромную лопату для хлеба – она стояла в углу как артефакт. Инна хотела ее забрать, но Клаус не разрешал.
Он спал неподвижно, словно умер. Йохан подумал, что дед умрет так же, как и заснет, сухой бескровной смертью высохшего дерева.
Вдруг Клаус дернулся во сне и засмеялся. Йохан подумал, что дед во сне бежал за тем трамваем, запряженным лошадью, бежал и не мог догнать.
Позвонила мама:
– Ну что, уговорил?
– Нет, – ответил Йохан.
Мама рассерженно помолчала.
– Но ты же полицейский!
– И что?
– Вот и живи с ним, если ты такой добрый.
Мама бросила трубку. Ингер в мессенджере писала сообщение, но ничего не приходило. Наконец запись об отправке сообщения пропала.
Йохан позвонил Инне. Лова рыдала где-то рядом. Инна была раздражена, но постепенно голос ее помягчел, и он чувствовал, что она улыбается. Он с жадностью расспрашивал, словно они не виделись сто лет, как они провели день. София и Улла ушли в гости, Лова рисовала, но ей не понравилось, как она разукрасила собаку, и она расплакалась.
Йохан попросил позвать Лову, она долго не шла, он ждал ее, слышал ее шаги, наконец она заплаканным насморочным голосом спросила с ходу: «Папа, а ты где?» – и он засмеялся от нежности и облегчения.
Он вспомнил Инну, ее стройное крепкое тело, ноги, грудь, и почувствовал желание, а с ним – силу жизни в себе. Он вдруг затосковал по девочкам, особенно по Лове.
Йохан вышел во двор. По траве тянулся туман, осенний, холодный. В нем ничего не было видно. Он вспомнил прошлую осень, необыкновенно снежный ноябрь и как искали Астрид Линдманн, но не нашли.
Йохан постоял на улице и вернулся в дом. Многие возвращались живыми, девяносто процентов пропавших возвращались живыми, а десять процентов – не возвращались никогда. Он спустился в подвал. Закинул вещи деда в стиральную машину. Он все их знал: две пары брюк, футболки. Узнал и свои рубашки, дед в них с каждым годом утопал все сильнее. Вымыл пол. Позвонил социальной работнице Соне – она обещала прийти убраться в среду.
Дед проснулся и долго лежал, не двигаясь, не понимая, где он, долго кашлял. Йохан разогрел картошку, положил деду на тарелку лосося. Йохан не хотел есть, но Клаус по своим причудам ужинал два раза. Он предложил выпить самогон из старых запасов. Йохан с удовольствием налил рюмку ему и себе, быстро выпил, почувствовал тепло и силу в теле и снова вспомнил Инну.
Дед тоже выпил, его глаза заслезились, спросил, чем сейчас занимается Йохан, и он отвечал, не вдаваясь в подробности, но дед перебил:
– Почему же ты бросил кларнет?
– Я никогда не хотел играть на кларнете.
– Как же?
Дед возмутился, вспомнил, как водил маленького Йохана на уроки и тот бежал вприпрыжку, так ему нравилось это занятие.
– Я хотел играть на флейте, но меня не взяли из-за неправильного прикуса.
Дед рассердился:
– Неправда, ты любил кларнет. Ты забыл, а я это отлично помню.
При прощании они обнялись. Йохан почувствовал, что в теле деда нет энергии, словно он коснулся древесины, и с радостью услышал свое тело, как текла в нем кровь и как жаждало оно любви.
В поезде Йохан мгновенно заснул. Он слышал писк приходящих сообщений, но был не в силах прочесть. Когда он проснулся на подъезде к Стокгольму, в его телефоне было несколько сообщений от Инны и одно удаленное сообщение от Ингер. Он написал ей: «Твое сообщение исчезло». Она тут же ответила: «Прости, я перепутала адресата».
Однажды после поездки к деду Йохан попросил Ингер: если он будет не способен в силу психического или физического состояния постоять за себя, чтобы она отстояла его право умереть в своем доме, желательно в Истаде, там, где он сможет ходить в грязных рубашках, спать в своей кровати, смотреть в свое окно. Это был шуточный разговор, но Ингер пообещала. Сказала, что сделает все, что в ее силах, и даже будет навещать его с бутылочкой шнапса.
