Тиская шапку, жилкомхозник объяснил, что морозы-то нонче за пятьдесят, а женщина сторожит пожилая, отлучилась, должно быть, погреться. Поднялся и, стуча палкой, подошел к столу Ваганов. Он оперся рукой в столешницу, взглянул директорше в глаза и негромко, обходительно проговорил:
— Видите, Александра Александровна, какой комуфляж получается…
— Камуфляж, Ваганов, — поправила его директорша.
Тряхнув поседелой головой, словно несогласие выражая, Ваганов так же обходительно продолжил:
— Видите, что получается? Неважнецкие у нас дровишки — и сразу у товарищей подозрение возникло!
Директорша нахмурилась и встала.
— Ну что ж, мы примем меры… для обеспечения топливом.
Поднялся, надевая шапку, и жилкомхозник.
Когда уходили, на пороге задержался милиционер.
— Смотрите, гвардейцы, наперед чтобы, — сказал он, кивком показывая на печь. — Чтобы в пожарном отношении… аккуратнее.
Он кажется, во все проникнул. Он и на изголовья, и на потолок перед этим поглядывал, подозревая, возможно, что остатки дров мы припрятали если не в постелях, то на чердаке. В общем, ладно, что служебный долг свой он исполнял без излишнего рвения. Да и вряд ли с руки ему, тыловику, было сцепляться с нашими бойцами.
Дня через три на подводах нам завезли с дровяного склада не только осину, но и березу, и сосновый сушняк, мы за вечер разделали их, сложили в поленницу — и зажили припеваючи.
Потом нас два раза вывозили на станцию Кулой, на снегоборьбу, а там и кончилась последняя военная зима; летом мы ездили на практику в колхоз, и осенью, закончив курс обучения, получили свидетельства полеводов-агротехников и разъехались по своим весям.
По возвращении с курсов зиму и весну я работал бригадиром, провел и свою первую в бригадирском звании посевную. А вот убирать тот урожай мне не выпало: летом послал документы в горный техникум, на геолого-разведочное отделение, и получил вызов…
Далеко в прошлое отошла деревенская юность. Но и ныне, если случится мне увидеть по осени перестоялое поле ржи, или прибитый октябрьскими заморозками овес, то подступает смутное чувство вины, горечь — как будто это мое давнее поле не убрано, и оттого не стало в назначенный срок зерном, хлебом насущным, зачатием будущей нивы.
Отправляясь в командировку на Север, Глеб Ильич испытывал волнение — предстояла встреча с местами, где он родился и вырос, где работал до армейской службы. И в Москве, закомпостировав билет на архангельский поезд, он вспомнил, что стоят самые длинные дни лета, и там, на Севере, — пора белых ночей.
Обстановка в вагоне была спокойная, пассажиров немного. В купе с ним ехали муж и жена с мальчиком лет пяти. Мальчику в Москве был куплен детский велосипед о трех колесах, и он не расставался с машинкой, пробовал ездить по купе. Мать любовалась своим ребенком, одергивала с притворной строгостью, чтобы не баловался, не мешал дяде. Но Глеб Ильич не обращал на малыша внимания; он предвкушал встречу со знакомыми местами и словно отступал в прошлое, отдаляясь от привычного — работы, семьи, знакомых, от всего, чем жил.
За Вологдой пошли уже типично северные картины: то хвойный захмурелый лес, то протяженное болото с чахлыми сосенками, то светло проблескивало озеро. В десятом часу вечера солнце стало на закате и долго не могло уйти за горизонт, и вечерняя заря не гасла, а только смещалась, чуть бледнея, на север.
Ближе к полуночи мужчина и малец угомонились, уснули, и лишь женщина все маялась у окна.
— Скоро шесть лет как на Севере живем, а никак не привыкну к белым ночам, — пожаловалась она.
От станции Вожега Глеб Ильич вовсе прилип к окну — отмечал знакомые разъезды, вспоминал, где подъем, где уклон, где мост, — эту дорогу он знал наизусть: в пору молодости водил здесь поезда. Памятью он вернулся в те годы, когда после железнодорожного училища работал на паровозе.
Одна поездка особенно запомнилась ему.
…Стук в дверь среди ночи. Сначала кажется, что это во сне. И нет, стук явственный — отчетливее, громче. Хорошо бы из соседей кто… Или случайный прохожий в дверь барабанит? Хозяйка, тетка Марфена, лежит себе на печи и ухом не ведет, хотя, несомненно, слышит стук. Глеб вместе с одеялом сдирает с себя остатки сна, сует ноги в катанки и, у выхода набросив на плечи шинель, выходит в темные промерзлые сени.
— Кто там?!
— К Лыкову, с вызовом, — доносится снаружи простуженный голос рассыльной из депо.
Чертыхаясь про себя, он открыл дверь, и с морозным облаком и тусклым светом карбидного фонаря вошла рассыльная, в катанках и ватнике, плотно укутанная шалью. В избе на кухне он зажег свет, рассыльная достала из сумки и подала книгу вызовов.
— Явка на три часа.
Он, моргая спросонок, поглядел сперва, расписались ли машинист и кочегар. Роспись машиниста, дяди Саши Авдеева, была, а к кочегару Феде Лапшину рассыльная, видно, еще не ходила… Состояние было неважное, побаливала голова и в плечах ломило.
— Сколько сейчас?..
Рассыльная неуклюже повернулась к свету, поглядела на свои круглые казенные часы.
— Десять минут второго.
— Мороз на улице?
— И мороз, и метет…
