— Не прибедняйся, Федот Иванович! Видел я, как у вас на огороде перло. Что капуста, что картошка… Я ведь это к чему? Ну, подашься ты в этот геолого-разведочный. Глушь да каменье? А у тебя душа-то к земле, к хлеборобству повернута. Как у отца покойного… Война к концу, понимаешь ли, и самая пора готовиться нам к мирному труду. Ты у нас в деревне один с семилеткой, верно? Так вот, направим тебя от колхоза на курсы агротехников, в город Вельск. Пора поднимать, понимать ли, сельское хозяйство по-настоящему, на научной основе. И кому тут карты в руки? Вам, молодежи.
Я забыл и о дымящейся цигарке, и о своей самостоятельности.
— Мне шестнадцати годов нету, — пробормотал я подсказанную матерью отговорку.
— Знаю, — сказал он. — Тамо шестнадцать не обязательно. А разнарядка из района вот она. Год проучишься — и полевод-агротехник, понимать ли! Проезд на учебу колхоз оплачивает, чего еще? Хлеба сейчас же выпишу… — Он критически оглядел мое одеяние и закончил: — Так что приводи в порядок амуницию и суши сухари. Ученье, брат, свет…
Школа агротехников в Вельске была при сельскохозяйственном техникуме; съехалось нас со всей области человек тридцать пять. Не с великой охотой ехал я на учебу, но когда дирекция вознамерилась завернуть меня обратно (минимально допустимый возраст был пятнадцать лет), мне сделалось досадно. В числе прибывших на учебу было четверо фронтовиков, демобилизованных по ранению. И вот один из фронтовиков, по фамилии Зарайский, статный, белокурый (вместо левой руки протез), поговорил с директоршей обо мне, убедил, что сверстники мои и на фронте воюют… И меня приняли.
Жили мы в общежитии, в большой, на шестнадцать человек, комнате: вдоль стены койки с тумбочками, вешалка, стол, печь-плита. В столовке нас кормили раз в день, в обед, по утрам мы гоняли чаи (кипяток из титана), а вечерами после занятий растапливали печь, выставляли на плиту котелки, миски, глиняные плошки с варевом. Самой ходовой едой наряду с картошкой были толченые сухари: залил кипятком, упрели чуть — и готово. А если салом либо маслицем заправишь, то лучшего и не желать!
Тон в общежитии, конечно, задавали наши фронтовики: упомянутый уже Костя Зарайский; низенький танкист на протезе Анатолий Ваганов; артиллерист Павел Швецов, тоже, как и Зарайский, с протезом вместо руки, и разведчик Николаев — у него руки-ноги целы, только прихрамывал сильно. Все они носили солдатское обмундирование, гимнастерки с медалями и нашивками за ранения. И мы, подростки, вслед за ними дежурного по комнате называли дневальным, койки заправляли по армейскому образцу и подчинялись командам: «Приготовиться на занятия!», «Наряд вне очереди!..»
На организационном собрании старостой курсов избрали Зарайского, автоматически он же стал и старостой комнаты. И когда мы после собрались в своей комнате, он оглядел нашу разношерстную команду и усмехнулся.
— Только чур, уговор, — сказал он, — старостой не обзывать! Чтобы обращение было «товарищ старшина»! Всем ясно?
— Ясно, чего там… Один черт, старшина! Так точно, — загалдела наша команда.
— Тогда порядок… в танковых частях!
Так и пошла наша жизнь, весело и бесшабашно, нередко впроголодь, с занятиями в учебных классах, с легоньким и всерьез флиртом с девчатами, они занимали две комнаты наверху в том же общежитии, с хлопотами по быту, с вечерами под трофейный аккордеон, который привез с собой бывший танкист Ваганов.
Армейская дисциплина, которая установилась в общежитии, не только не досаждала нам, огольцам, но как-то оживляла нашу жизнь. И если уж кто начинал жить «не в ногу», фронтовики живо поправляли своевольника.
Наверху в коридоре были окно и дверь на летнюю терраску, сюда мы проходили покурить, побалагурить с девушками, и когда Ваганов приносил свой аккордеон, получалось что-то вроде посиделок или вечеринки.
В тот воскресный день наверху сошлись двое фронтовиков, Швецов и Николаев, двое девушек, да кое-кто мы, огольцы. Фронтовики посмеивались над Коротковым, парнишкой лет шестнадцати, будто он влюблен в Катюшу Никитину, плавно-медлительную красавицу с золотистой косой до пояса. «Никак затишье на сердечных позициях, а, Коротков? — говорил Швецов, перемигиваясь с Николаевым. — Гляди, пока топчешься на месте, перейдут дорожку-то!» — «Точно, перейдут, — поддержал его Николаев. — Уведут подружку. Вон Федотка и уведет, — кивнул он в мою сторону. — Как пить дать, уведет!»
Коротков, видный из себя парень, краснел и сконфуженно отмахивался. А Катюша, посмеиваясь, обняла меня и заглянула в глаза.
— Правда, Федот? Уведи?..
Я растерялся и сомлел. Я и впрямь был влюблен в Катюшу, верил, что и на самом деле покорю, «уведу» ее, и в мечтах рисовал себе, как спасаю любимую, вызволяю из беды при самых невероятных обстоятельствах.
Коротков окончательно смутился и ушел. А Катюша, сразу потускнев, спела частушку:
