Внутри Жданы бился крик, толкая её на безрассудство. Повозка шла не шибко: ухабистая дорога не позволяла гнать быстро, и Ждана очертя голову прыгнула в леденящую неизвестность. Удивительное и небывалое произошло с нею: за спиной точно развернулись два тёплых крыла, не позволившие ей крепко удариться о землю. Упала она мягко и откатилась под куст со схваченными рыжим и пунцовым огнём листьями.
– Матушка! – крикнул кто-то – не то Мал, не то Радятко. Голоса у братьев были схожи, как и лица.
Северга оглянулась, развернула коня. Оставив вожжи, она подскакала к сидевшей на мокрой земле Ждане, спрыгнула, подхватила её и взвилась с нею обратно в широкое седло. Ждана успела лишь мельком увидеть испуганные и изумлённые глаза Радятко и бледное лицо Мала в колымаге…
– Счастливого пути, ребятки, – насмешливо крикнула им Северга.
Крылья съёжились за спиной у Жданы: с седла было слишком высоко падать, и она невольно прижалась к пластинам брони на груди Северги, пропахшей дымом пожара. Непобедимо сильная рука женщины-оборотня держала её крепко, а стволы мелькали мимо. Копыта, одетые длинными густыми щётками, глухо стучали, и от каждого толчка сердце Жданы словно расплющивалось. «Украдена, украдена», – качали лапами ели. «Похищена, похищена», – свистел в ушах холодный ветер.
Лес стал редеть, впереди раскинулась голубовато-стальная речная гладь. Скалистый берег – каменная круча. Позади ели сомкнулись густой тёмно-зелёной зубчатой стеной, а ближе к краю росли куцые, облезлые деревья. Одной рукой натянув поводья, другой Северга притиснула к себе Ждану и впилась в её губы злым и колючим, болезненным поцелуем.
– Я всегда беру то, что хочу, – с хриплым, обветренным смехом сказала она. – Красивое местечко – в самый раз. Не хочешь стать моей женой – приляжешь здесь со мной на часок, а потом, если хочешь, поедем дальше.
Ноги Жданы едва не подкосились, ощутив твёрдую землю. Тело её болело от неистовой скачки в седле; Северга тем временем привязала коня и расстелила плащ, от которого за версту несло копчёно-горькой гарью и смертью.
«Успокойся, сердце, тише», – приговаривала Ждана мысленно. Настало время сорвать завесу тоски, боли и страха, победить слабость и превратиться в разящий клинок. Нащупав холодный, твёрдый стержень в душе, Ждана позволила коленям подогнуться и опустилась на плащ. Терять уже было нечего, «лечение» Яра стало последней каплей. Решимость сияла внутри прозрачным, как хрусталь, грозным камнем.
– Так ведь студёно, – произнесла она, поражаясь тому, как буднично и спокойно прозвучал её голос. – Что, прямо здесь, по-звериному?…
– Не обессудь, уж придётся обойтись без опочивальни с пуховой перинкой, – усмехнулась Северга.
Она даже не стала снимать броню: та не помешала ей сесть рядом и крепко обнять Ждану. Ждана же, подавляя комок омерзения в горле и терпя грубый, насильственный поцелуй, нащупывала под складками одежды игольницу. Спасительная сила Лалады, заключённая в белогорских иглах, накажет Севергу за всё… Вот он, заветный мешочек! Пальцы Жданы проникли внутрь и достали то, что нужно.
Рука женщины-оборотня, устремившаяся было Ждане под подол, вдруг перехватила её запястье.
– Не выйдет, моя дорогая, – клыкасто усмехнулась Северга, холодно прищурив волчьи глаза.
Стиснув руку Жданы до посинения и отобрав игольницу, она швырнула её вниз с обрыва, после чего повалила княгиню Воронецкую, придавив собою и обдавая смрадом дыхания. Желудок Жданы свело приступом тошноты, но она пересилила себя и расслабилась, обмякла, ласкающе скользя ладонью по закованному в броню плечу Северги, вверх по шее, по щеке… С волос женщины-оборотня она соскользнула на свой платок: под ним к вышитой бисером шапочке-повойнику была приколота одна игла. Её Ждана на всякий случай припрятала отдельно от игольницы, пока стирала плащ Северги в бане. Её ловкие пальцы искусной вышивальщицы незаметно вынули самое маленькое белогорское оружие…
Быть может, следовало позволить Северге потерять чутьё, ослепнуть и оглохнуть от похоти и страсти, но слишком невыносимы были для Жданы её прикосновения. Она не смогла выждать, и Северга, уловив краем глаза подозрительное движение, успела заслониться рукой. Игла, нацеленная в глаз, вошла ей глубоко в мякоть ладони.
