И вовремя, потому что уже спустя несколько мгновений вернулась женщина-кошка – вынырнула из сумрака с масляной лампой в одной руке и большой корзиной – в другой. Ждана уселась и закрыла подолом платья просвечивающий деревянный узор, за которым пряталась Цветанка.
– К себе домой сбегала, – пояснила Млада, забираясь в повозку и откидывая тряпицу с корзины. – Гостинцев вам от матушки Крылинки принесла… Хотела отваром разжиться, да у родительницы Твердяны готового не оказалось, а у других некогда искать было: надолго вас тут одних оставлять не хотела. Ну ничего, хоть родным белогорским воздухом подышала – и то полегчало малость. Давайте, угощайтесь… Да и я с вами вместе червячка заморю. Без отвара мне даже здешнего зверья нельзя есть – отравлюсь. Налетай, ребята! Моя матушка так стряпает – не оторваться…
Она оделила мальчиков ещё тёплыми, душистыми пирожками с сушёной земляникой. Проснувшийся Яр при виде незнакомки (или незнакомца, судя по мужской одежде?) поначалу оробел и прильнул к Малу, но ласковая улыбка и незабудковые искорки в глазах женщины-кошки вызвали на его лице ответную робкую улыбку, а увесистый пирожок, на изломе распространявший щемяще-сладкий дух летней ягодной истомы, окончательно расположил маленького княжича к ней. Малышу явно стало лучше: он уже не хрипел и не задыхался, а из его груди не рвался ужасающий кашель. К пирожкам прилагался черничный кисель – его мальчики уплетали, передавая друг другу единственную захваченную Младой ложку. Пристроенная на полу повозки лампа уютно озаряла их лица и зажигала в глазах Млады тёплые огоньки. Ждане вдруг до колюче-солёного кома в горле захотелось в Кузнечное – обнять матушку Крылинку и Зорицу с Рагной, благоговейно замереть под суровым взглядом Твердяны и почувствовать сердечное пожатие мозолистой руки Гораны, а потом прильнуть к стволу облетевшей яблони, под которой она впервые услышала горькие, выбивающие почву из-под ног слова: «Вам с Младой не по пути».
Две слезинки всё-таки скатились по щекам Жданы. Она поспешила их вытереть, чтоб сыновья не увидели, но от Млады свою печаль ей скрыть не удалось. Вместо слов утешения женщина-кошка просто протянула Ждане пирожок и крынку молока. Давно миновали те дни, когда их губы дразняще соприкасались, тепло дыхания смешивалось, а души и тела разлетались на тысячи опавших листьев в урагане близости; всё, что осталось теперь – это грустное, но светлое ощущение родства. Всё минувшее ушло в землю и дало жизнь новому и молодому. Но всё же первой, кто разбудил телесную чувственность Жданы, стала женщина-кошка, да и сердце познало счастливую горечь любви при участии дочери Лалады; с той поры княгиня Воронецкая взирала на жительниц Белых гор как на венец совершенства, и даже самые лучшие из мужчин – молодцы из молодцов, удальцы из удальцов – не вызывали в ней такого окрыляющего, щемящего и зовущего, чуть тоскливого и неустанного восторга.
Молоко нежно обволакивало горло, добрая выпечка матушки Крылинки насыщала желудок и лечила душу, а соль светлых слёз приправой оттенила вкус этой простой и прекрасной пищи. Хотелось надеяться, что всё же найдётся в Белых горах какая-то врачующая сила, которая не позволит семени Марушиной заразы прорасти и устранит угрозу, нависшую над человеческой сутью Яра. В корзине оставалось ещё немало вкусностей, но съесть больше ни Ждана, ни её сыновья были уже не в силах, насытившись до отвала. Поделиться едой с Цветанкой, которая, должно быть, пускала слюнки в ларе под сиденьем, пока не было возможности, но Ждана собиралась это сделать при первом же удобном случае.
– Продолжим путь, как только начнёт светать, – решила Млада. – Все устали – и лошади, и люди, и даже я. Спать, мои хорошие.
В качестве подушки она предложила Ждане своё плечо, а мальчики устроились на отдых, прислонившись друг к другу на противоположном сиденье.
Сколько воспоминаний всколыхнулось, когда Ждана вдохнула знакомый запах!… Млада всегда была пропитана благоуханием трав: от неё пахло полем и лесом, горной свободой, снежной свежестью, сосновой смоляной горечью, иногда – рыбой (уж очень женщина-кошка её любила и поедала в больших количествах). Терпко-утомлённая, живая и человечная нотка пота ничуть не портила этого белогорского вороха запахов. Ждане помнились шарики из душистых трав, которыми Млада постоянно натирала кожу после бани, устраивавшейся каждые три дня – благодаря этому от неё никогда не исходило тяжёлого духа нечистого тела. Устроив голову на плече женщины-кошки, Ждана робко просунула пальцы под тёплое укрытие её ладони. Млада не убрала руку. Её дыхание защекотало лоб Жданы.
– Спи. Ничего не страшись. До Белых гор осталось два дня пути, если не слишком часто останавливаться.
