Однако скоро стало ясно, что на таком отваре далеко не уехать. К наступлению темноты они одолели ещё один перегон; Млада, бледная до синевы, тяжело сползла с козел и с трудом добралась до постели, опираясь на плечи Жданы и Радятко. К их услугам была сумрачная грязная комнатёнка с соломенными тюфяками, расстеленными прямо на полу, но и этому приходилось радоваться. Младу бил озноб, и её расположили на полатях у протопленной печи. Забыв о сне и пище, Ждана ночь напролёт сидела возле неё. Не имело значения, сколько масла сгорит в лампе – княгиня Воронецкая выложила за постой свои последние деньги. Ложку за ложкой с почти бесполезным отваром подносила она к серым пересохшим губам Млады: больше решительно ничем она не могла помочь. Где-то на задворках памяти теплилась мысль о том, что надо бы снова связаться с княгиней и всё-таки предостеречь от стрельбы в Цветанку, но, сколько ни пыталась Ждана сомкнуть усталые веки, полноценно уснуть не получалось. Страх, что Млада перестанет дышать, то и дело выдёргивал её в явь.
Вместе с бледно-розовым, простуженным утренним светом в бодрствующее око окна заглянуло отчаяние. Млада была совсем плоха – у неё не осталось сил даже на то, чтобы самой сесть в постели, не говоря уж о мгновенном перемещении. После бессонной ночи Ждана сама падала от усталости: от малейшего усилия до мучительной дурноты колотилось сердце, а перед глазами плыли пятна радужных вспышек. Не помогло взбодриться даже холодное умывание. В повозку Младу на руках занесли двое мужиков из обслуги постоялого двора – конюх и его помощник. Глядя на её безжизненно повисшую руку, Ждана застыла в обречённом безмолвии, а в душу до крови врезалась острой слюдяной пластинкой беда. Неужели хмарь, зверем-падальщиком ползшая по их следам, одержит победу?
За ночь земля уснула под панцирем заморозка: на лужах с хрустом ломался лёд, грязь затвердела до звона, а дыхание из лошадиных ноздрей вырвалось клубами белёсой дымки.
– Радятко, править будешь ты, – зябкой скороговоркой пробормотала Ждана, борясь со сводившей челюсти дрожью. – Белые горы уж видны, не заблудимся.
Тут сиденье поднялось, и из ларя выкарабкалась Цветанка. Из-под приподнявшихся ресниц Млады прорезался мутновато-измученный взгляд, брови напряглись и дрогнули. С губ слетел стон:
– Ты…
– Я, я, – пробурчала девушка, расправляя сплющенную шапку, служившую ей изголовьем, и разминая затёкшее от неподвижности тело. – Вот не хотела ты меня брать с собой, а зря. Что бы вы сейчас делали? Из парнишки возница никудышный, так что принимай меня на прежнюю должность, государыня… Только сперва хоть кусок хлеба с водой дай, а то и я ноги протяну.
Ждане показалось, что в глазах Радятко блеснул зловещий волчий свет. Его верхняя губа высокомерно дрогнула.
– Почему это никудышный? Если на то пошло, то от тебя тоже не много проку было!
– Не много?! – ощетинилась Цветанка, негодующе скаля клыки. – А кто вызволил вас из тайного хода, когда вы сидели у решётки и хныкали? Кто вас вёз большую часть пути, не смыкая глаз, пока вы спокойненько дрыхли в повозке? Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, неблагодарный сосунок! А вякнешь что-нибудь насчёт «бабы»…
Она подошла к Радятко вплотную и сказала что-то очень тихо – Ждана видела только, как шевелились её губы возле уха побледневшего и разом примолкшего мальчика. Потом Цветанка как ни в чём не бывало запустила руку в корзину с припасами, достала один из последних пирожков и отхватила от него половину голодной пастью. У Млады при виде того, как стряпню её матери поглощает Марушин пёс, вырвалось слабое рычание, но она не могла даже поднять руку, чтобы отобрать корзину.
– Радосвет, Цветанка, перестаньте, – вскричала Ждана. – Сейчас неподходящее время для ссор! Надо держаться вместе, а не грызться между собой!
– А я ни с кем не грызусь, – невозмутимо ответила девушка с набитым ртом. – Это твой сынок задирает нос там, где надо быть поскромнее. – И добавила со странным, холодящим кровь намёком: – Гляди… Ещё преподнесёт он вам всем подарочек.
– Ты о чём это? – нахмурилась Ждана.
Цветанка махнула рукой и, дожёвывая, забралась на козлы.
