Опустошённая, она долго лежала во власти сладкой истомы, нюхая вымытые в отваре ромашки волосы Златоцветы и облегчённо разминая пальцами у себя под челюстью. Тугая припухлость исчезла: содержимое было во чреве жены. И если всё получилось, то теперь повод жить дальше у Златоцветы появится неоспоримый.
Наутро супруга, поняв, что произошло, заплакала. Отталкивая руки Лесияры и отворачивая залитое слезами лицо, она не желала утешиться.
«Зачем ты… Что ты наделала! – рыдала она. – Это ничего не изменит… То, чему суждено сбыться, нельзя предотвратить…»
Но княгиня верила, что всё изменится. Златоцвета долго не разговаривала с ней и не выходила из своих покоев, но Лесияра не унывала: «Подуется и перестанет», – думала она. Княгиня чувствовала: всё получилось. Как и в первые три раза, она испытывала тревожно-тянущее чувство в низу живота, словно там завёлся живой комочек. Тоска ушла, окрылённая Лесияра не обращала внимания на слёзы и уныние супруги: она была уверена, что та смирится и рано или поздно воспрянет духом.
И вот, Лесияре доложили, что супруга зовёт её. Тотчас оставив все дела, княгиня радостно устремилась в покои Златоцветы. Та сидела в кресле, с подушкой под поясницей, а её рука с тонкими белыми пальцами, бессчётно перецелованными Лесиярой, покоилась на животе.
«Ты звала меня, лада? – проговорила княгиня, присаживаясь на скамеечку у её ног. – Я здесь. Как ты, яблонька моя?»
Златоцвета молчала с печалью в глазах. Прошло два месяца, но признаки увядания пока не возвращались: так крепко княгиня зарядила её силой Лалады. Так и не дождавшись каких-либо слов, правительница женщин-кошек спросила, ласково кивнув на живот жены:
«Ну, что? Есть там кто-то?»
Та чуть заметно кивнула, но без тени радости. Лесияру это не смутило, и она, отняв руку Златоцветы от живота, запечатлела на нём нежнейший поцелуй.
«Ах ты, сердце моё родное! – счастливо засмеялась она. И, щекоча губами пальцы Златоцветы, зашептала: – Прости… Прости, яблонька, что сделала это всё без спросу… Я не могла иначе. Мне не жить без тебя».
Ответом был чуть слышный вздох, грустный, как шорох осеннего ветра.
«Теперь-то ты останешься со мною, – промолвила Лесияра, заглядывая в родные глаза. И вновь не удержалась от смеха: – А куда ж ты денешься?…»
Её ожидания оправдывались: печаль Златоцветы постепенно отступала, лишь затаившись блёстками в уголках глаз, а улыбка, подобно весеннему солнцу, вернулась на её уста. Похоже, материнство совершило с ней чудо, и она вступила на тропинку, ведущую обратно в жизнь. Лесияра не могла нарадоваться, видя, как она понемногу возвращалась, а вместе с ней – и счастье, озаряя всё вокруг жаркими лучами. Веселее зазвучали птичьи голоса, сосны ликующе тянулись в небо, и даже в белоснежном молчании горных вершин слышалась надежда. А когда княгиня, гуляя с женой по саду, приложила руку к уже заметно округлившемуся животу, оттуда почувствовался толчок…
Было решено, что выкармливать дочь будет Златоцвета. Разговоры о саде Лалады она оставила и, казалось, настраивалась на воспитание ребёнка, вернувшего смысл в её жизнь. Как и в предыдущие три раза, Лесияра находилась рядом с женой во время родов, обезболивая схватки и не сводя глаз с её покрытого испариной лица. В окно лился свет весеннего дня, пахло цветущим садом, а княгиня, держа руку на животе Златоцветы, прогоняла чёрно-красное чудовище боли. Повитуха, чернобровая и дородная, чем-то похожая на супругу мастера Твердяны, Крылинку, властно отдавала распоряжения слугам – то принести, это унести, время от времени обращаясь к роженице:
«Ну, давай, матушка, ещё! Тужься, толкай!»
Златоцвета тужилась, но её лицо заливала мраморная бледность, черты заострились, взгляд затуманился, отрешённо созерцая невидимые дали. Она теряла много крови, и Лесияра старалась делать всё, чтобы ей помочь. Вливая в неё целительную силу и свет, она с именем Лалады на устах исправляла всё, что могло внутри идти не так…
«О, так-то лучше, – сказала повитуха. – На лад пошло дело!»
Веки Лесияры дрожали: она сосредотачивалась на сгустке света под бровями, черпая силу из неиссякаемого источника. По её телу пробегали волны дрожи и мурашек, а из ладоней лился такой мощный поток тепла, что от любой боли не осталось бы даже крупицы. Когда сквозь золотистую, листопадно-шуршащую пелену до слуха княгини донёсся детский крик, сердце упало в ласковую зыбь облегчения и счастья. Маленькое существо, красное и мокрое, то кричало, как обычный ребёнок, то начинало пищать и мяукать, как котёнок, и перед глазами Лесияры поплыла завеса солёной влаги, а из груди солнечным зайчиком вырвался смех. На измученном лице её жены, осунувшемся, с залёгшей под глазами синевой, первоцветом распустилась слабая улыбка, а руки приподнялись и протянулись к мяукающему комочку:
«Дай… дайте мне…»
