На плоской, почти прямоугольной вершине Туманного утёса, нависавшего над Свияшью, извилистой рекой со скалистыми берегами, был по всем правилам сложен погребальный костёр. Дрова лежали по кругу, солнцеобразно, а венчал эту кучу высотой в полтора человеческих роста толстый слой можжевеловых веток. На этом душистом ложе, окружённая охапками полевых цветов, покоилась Златоцвета в белых одеждах и белом головном платке, охваченном простым очельем из деревянных бусин. Солнце ещё не взошло, и гладь реки холодно синела, а крутые берега казались покрытыми обрывками тёмно-зелёного бархата; голубовато-белые клочья тумана стелились чуть ниже вершины утёса и обступали его со всех сторон, такие же клочки прилипли кое-где к соседним морщинистым скалам.
Ветер нещадно трепал волосы Лесияры и полы её плаща. Невидящими глазами она смотрела на голубые груды облаков, а её мысленный взгляд застилала картина лестницы в недосягаемый, светлый и прекрасный чертог, по которой поднималась Златоцвета. Настанет день, и княгиня поднимется по ней тоже… Пока же по правую руку от неё стояла Светолика, а также Огнеслава с Зорицей, ждавшие своего первого ребёнка, по левую – Лебедяна. Сорок девять Старших Сестёр встали полукругом позади и с боков. Подле трёхногой жаровни с невысоким потрескивающим пламенем ожидала приказа одна из гридинок, держа наготове светочи, обмотанные просмоленной пенькой. Любима осталась дома с кормилицей, в спешном порядке найденной повитухой. Ясна, непроницаемо-бледная, с сурово сомкнутыми губами и поднятым подбородком, сжимала в руке древко княжеского стяга, огромным крылом реявшего на ветру.
Все ждали первых лучей зари. Холодная предрассветная синь дышала печалью и свежестью, Зорица прятала озябшие пальцы в рукава, Лебедяна вытирала слёзы.
И вот, облака зажглись ярко-розовым румянцем, а скалы вспыхнули янтарным светом. Дружинница со светочами ожидала знака от княгини, но Лесияра словно ослепла и оглохла. Впрочем, заминка воспринялась как уместная и допустимая, на протяжении которой все слушали торжественную рассветную тишину, и только спустя некоторое время Светолика дотронулась до плеча своей родительницы.
«Пора, государыня», – шепнула она.
Лесияра, углублённая в мысленное созерцание светлого образа восходящей по небесной лестнице супруги, вернулась в явь. Ей надлежало подняться на одну из четырёх приставных деревянных лестниц, взглянуть Златоцвете в лицо в последний раз и поджечь её ложе. Дочери должны были сделать то же самое одновременно с нею.
Она кивнула дружиннице, и та протянула ей зажжённый светоч. Лесияра приняла его, и дочери последовали её примеру.
Златоцвета была похожа на невесту. На молочно-белых щеках лежала тень от ресниц, а румяные утренние лучи обнимали её с головы до ног. Светолика с Огнеславой держались хорошо, а Лебедяна рыдала. В светлой жемчужной кике с бисерной бахромой на лбу, закутанная по самую грудь в алый узорчатый плат, она одной рукой держалась за лестницу, в другой сжимала светоч, а потому не могла утереть слёз, которые беспрепятственно струились по щекам и падали на можжевеловые ветки. Лесияра хотела бы унять её горе и передать ей чувство светлой печали, лёгкой белокрылой скорби, властвовавшее в её собственной груди, но решила просто дать дочери поплакать. Любые слёзы высыхают рано или поздно.
Склонившись, Лесияра коснулась губами прохладного лба, вдохнула горьковатый запах цветов. Бросив последний взгляд на родное лицо, разглаженное неземным спокойствием, она поднесла пламя к можжевеловым веткам и подержала, чтобы дать им как следует заняться. По её примеру Светолика с Огнеславой подожгли ложе с другого края. Лебедяна, не переставая рыдать, сделала это самой последней. Спустившись, они подожгли дрова и снизу.
Обняв Лебедяну, Лесияра позволила ей выплакаться. Шепча ей ласковые слова, которые она говорила, когда дочь была маленькой, княгиня смотрела на огромное ревущее пламя, сжиравшее всё, что было ей так дорого: волосы Златоцветы, её лицо, руки, платье… Пушистые ресницы и тёплую зелёную бездну глаз. От нестерпимого жара шевелились волосы и стягивало кожу на лице, а вскоре начал распространяться тяжёлый запах… Беременной Зорице стало дурно, и Огнеслава, отведя её подальше, поддерживала, пока ту тошнило.
Теперь на блестящей поверхности ночного пруда покачивалась только одна звезда. Лесияра предпочитала думать, что это – маленькая Любима, оставшаяся её единственным утешением.
