Со слов баронессы я понял, что Глют был схвачен инквизицией уже месяца три как, но его стандартный для таких случаев приговор не спешили приводить в исполнение. Похоже, у церкви имелись другие, более практичные идеи на счёт этого мальчика со спичками. В послужном списке проказника значились дела, плохо вяжущиеся с официальным героизмом, такие как разбой, членовредительство, массовые убийства и, конечно же, государственная измена, проистекающая напрямую из обугленных трупиков королевских солдат. Но вот на героизм неофициальный, сермяжный, подобное вполне тянуло. Да и происхождения Глют был незнатного, чернь-чернью, что называется «от сохи». Достойный муж, короче. Думаю, мы без труда найдём общий язык. А он нам понадобится, ведь милаха Глют не только готовит отменное жаркое из всего, что дышит, но и обладает ценной информацией о таких же непризнанных талантах, как он сам. Арабель утверждала, что этот горячий деревенский парень сколотил небольшую шайку, да и в лапы закона попал, прикрывая её отход. На фоне этого можно сделать предположение о не слишком-то комфортном времяпрепровождении нашего повстанца в Хайме. Но если от Глюта осталось хоть что-то, в чём ещё теплится душа, я вдохну в это жизнь, надежду и цель. Мою цель.
— Видал когда-нибудь пиромантию? — поинтересовался я у Волдо.
— Нет, — ответил тот. — А если бы увидал, обязан был бы донести инквизиции.
— Ты так говоришь, будто я должен быть уверен, что подобное абсолютно невозможно. Может и доносил. Мне почём знать?
— Нет, — проскрежетал недотрога, — не доносил.
— Потому что не видал?
— Именно.
— А увидал бы — донёс?
— Зависит от обстоятельств, — нехотя дала ответ жертва режима.
— Ну, предположим, бухаешь ты в весёлой компании, а тут один из приятелей возьми, да и покажи фокус с огоньком. Сдал бы?
— Компания большая? Малознакомых много?
— Ну, как обычно — примерно половина из дюжины.
— Сдал бы. Слишком велик риск. Вся эта компания в такой же ситуации выбора, как и я. Если я колеблюсь, то и они тоже. Кто-то обязательно даст слабину. Кто-то принесёт в жертву всех ради себя. И только собственный своевременный донос станет спасением.
— Цинично.
— Реалистично. Мы ведь уже выяснили, что я беспринципная мразь. Вам в вашем мире, может, и было плевать на законы. Похоже, что так. Но здесь у простого человека выбор невелик. Либо жить по навязанным и зачастую подлым правилам, либо бежать в леса, в горы, подальше от длинной руки так называемого правосудия. И мало кто выбирает второй вариант.
— Угу… Классическое «А что я могу?».
— Звучит, как обвинение. Вам не приходилось предавать?
— Зависит от того, что ты вкладываешь в это понятие.
— Мне казалось, оно довольно простое и общеупотребимое.
— Лишь на первый взгляд, как и много другое. Является ли предательством вероломное убийство компаньона, который доверял тебе, но ты изначально рассматривал его в качестве расходника? С его точки зрения — да. С твоей — пф, шутишь что ли? Но я знаю, к чему ты клонишь. Предал ли я свою ученицу, в конечном итоге вынесшую мне мозги?
— При вашем огромном опыте игры на струнах чужой души, я и не думал, что мои намерения останутся нераспознанными.
— Знаешь, иногда меня немного коробит от разговоров с тобой. Тебе же… Сколько, шестнадцать?
— Семнадцать.
— Во-во. А задвигаешь иной раз, как пятидесятилетний. Аж мороз по коже.
— Природный ум, простите. Так всё же, предали?
— Перед тем, как всё случилось, мне в череп угодила пуля. Нет, не такая большая, как в последний раз, гораздо мельче, но дел натворила. Приключилась частичная потеря памяти. Забавная штука, если подумать. Какая-то незначительная херня в мозгах остаётся нетронутой, а воспоминания о самом дорогом и близком — как корова языком слизала. Я её чуть не придушил, когда увидел, очнувшись.
— Ученицу?
— Ну не потерю памяти же. Да. Вообще не признал. Какая-то незнакомая баба надо мной нависла, и башка раскалывается — явно же дела плохи. А что надо делать в ситуациях, когда хуёвые предчувствия вступили в симбиоз с хуёвым самочувствием? Правильно, ебашить всех вокруг, а уж потом задавать вопросы. Но сучка отбилась, а потом втёрлась в доверие и вызнала всё, что ещё удержалось в моём решете. Жадная меркантильная тварь. Я ведь буквально лежал на смертном одре, а её волновала только нажива. Минуты не прошло между тем, как она узнала о потере памяти, и тем, как сообразила воспользоваться этим к собственной выгоде. Холодная, бездушная, расчётливая мразь.
— Она вам точно не родная?
— Ха. Смешно. Молодец, быстро учишься.
— Знаете, перенимать худшее гораздо легче, чем доброе и достойное.
— Нет ничего доброго и достойного, пацан. На поверку всё оказывается лицемерным говном.
— Согласен.
— То-то же. Погоди, ты сейчас…
Череду моих умозаключений относительно иронии своего оруженосца прервала показавшаяся из-за холма группа всадников в составе пяти человек.
— Красавчик, — обратился я к нашему слабейшему в плане маскировки звену, — потеряйся.
Тот без лишних вопросов срулил в лесополосу вместе со своей безумной наездницей.
— У нас проблемы? — насторожился Волдо.
