— Я реалист. Вы быстро забудете эту потерю. У вас будут ещё дети, если вы захотите, тогда, когда вы будете готовы. Соглашайтесь. Я могу погрузить вас в сон, и вы ничего не почувствуете. Я могу вообще заставить вас забыть об этом, — Полетаев притягивал её взгляд, но Гелька сопротивлялась — она уже немного умела это делать.
— Как вы можете? Что ещё вы предложите мне забыть? Мою любовь? Саму себя? Нет! Если кто-то и должен решать, то не вы!
Она отпустила его руку и села.
— Я должна поговорить с Петей. Я полечу.
Борис, откинувшись на спинку дивана. Словно собираясь с силами, чтобы начать убеждать её по новой, вдруг сделал приглашающий жест рукой.
— Я чувствую, что вы делаете большую ошибку, но, будь по-вашему. Я не хочу, чтобы вы потом всю жизнь меня обвиняли.
Он вышел из комнаты, а Гелька, собравшись с духом, натянула верхнюю одежду и инвертировала.
Она целеустремлённо двигалась в сторону Петиного общежития, всё раздумывая над словами Бориса. Почему она делает ошибку? И так, и сяк рассматривая ситуацию, Ангелина всё больше убеждалась в том, что права — Петя должен знать правду. Не важно, как он поступит или, вернее, что они оба решат, но то, как он воспримет эту новость, позволит ей понять, как она сама к происходящему с ней относится.
Они не виделись с тех пор, как Гелька залила краской Петино пальто. Оба словно выдерживали характер. Ангелина мучилась неизвестностью, она не знала, чем объяснить Петино молчание, и страдала, снедаемая мыслью, что он всецело занят фидершей. Однако, не пыталась связаться с парнем, считая, что раз он перед ней виноват, пусть первый ищет пути примирения. Конечно, если он собирается с ней встречаться. Она знала только, что Петя ей нужен, очень нужен. Иногда, поддавшись слабости, Ангелина часто сожалела о своей твёрдости. Не раз она ловила на себе пристальный взгляд Бориса в моменты, когда печальные мысли уносили её к любимому. Гельке тогда казалось, что Полетаев читает, что творится у неё на душе, но просто не желает говорить с ней о Петьке. Врач вообще не упоминал имени парня в разговорах, словно молчанием своим брезгливо вычленял его из жизни Ангелины.
Подлетев к зданию, Гелька с волнением приблизилась к окну парня. Она досадовала, что не позвонила ему заранее, опасаясь теперь, что может не застать его дома. С другой стороны, что было бы, если бы Петя сказал, что не желает её видеть? Свою новость Ангелина не желала сообщать по телефону.
Борис Витальевич её отпустил! Да ещё и к Пете! Это на него не похоже. Теперь почему-то Гелька начинала переживать о причинах такого поступка врача, а это опять подводило к вопросу: так почему, по мнению Полетаева, она делает ошибку?
Заглянув в окно, Ангелина сначала не поняла, что видит: что-то мешало, загораживая знакомую фигуру, стоящего в центре комнаты парня. Потом в глаза ей бросилось кружевное красное бельё, на обнажающей плечи брюнетке, чья рука сняла с носа Пети элегантные очки и игриво взъерошила волосы. Петя смотрел на Майю, не отрываясь.
Эти детали ударами сердца вколачивались в грудь Ангелины, деля её жизнь на «до» и «после». Для её агонизирующего ума картина происходящего бесконечно растянулась: как в замедленной съёмке, фидерша снимала с её парня футболку, миг застыл, когда она притянула его к себе для поцелуя. Всё это скрыли туманные потёки. Ангелина подумала, что плачет, и машинально попыталась коснуться лица рукой, но обнаружила, что всё ещё в инвертном состоянии. Это оконное стекло под её взглядом начало плавиться и течь.
Рама треснула, и Ангелина, чтобы не оказаться рядом со своим худшим кошмаром, даже не отгороженная от него оконным стеклом, выстрелила вверх. Она разбивала воздушный поток, пока он не начал редеть, а сетка улиц не слилась в неразличимое с остальным миром серое пятно. А тогда она материализовалась и стала падать. Ветер сдирал с неё куртку, пробивал насквозь, не давая вдохнуть. Земля приближалась с пугающей быстротой. К неё навстречу неслись дома.
Когда различимые квадратики мостовой, обведённые снегом, показали место, где она разобьётся, а страх смерти сравнялся с переносимой Ангелиной болью, она инвертировала, и, испытывая колоссальные перегрузки, по дуге пронеслась над окраинной улицей, вылетела на какие-то задворки и, прострелив крону большого дерева, рухнула на землю.
Гелька осталась лежать, раскинув руки, со взглядом, устремлённым в отторгнувшее её суровое небо. С потревоженных ветвей на неё сыпались хлопья снега, и она словно снова летела им навстречу.
Закоченевшей рукой Ангелина нащупала в кармане телефон.
— Алло, Сергей Петрович, я ошиблась, — прошептала она непослушными губами, — я согласна уехать…
— Сергей Петрович… я согласна уехать…
— Ангелина? Что ты говоришь? Ты согласна? — поразился шеф. — Солнце моё! Я не верю своим ушам! Почему ты передумала?
— Я… ошиблась.
— Рад слышать. Сейчас перезвоню. Будь на связи.
Через минуту Учитель перезвонил.
— Тот человек уже в поезде, на перегоне Румянцево-Драчёвка. Сколько тебе времени понадобится, чтобы собраться?
— Я готова.
После секундной заминки Сергей Петрович ответил:
