— Кажется, ничего больше не разрушено, — сказал он, возвращаясь после краткого обхода. — Насколько я могу судить, он не тронул то, что не имеет отношения к твоей работе, но оборудование он, кажется, повредил.
Ида машинально посмотрела на ряд стеклодувных трубок у противоположной стены и плавильную печь. Сейчас печь стояла холодная и безжизненная, но во время работы температура в мастерской поднималась почти до сорока градусов. Затем ее взгляд переместился к железному столу, который использовался для прокатывания расплавленного стекла, и к верстаку с гравировочными дисками. Даже с этого расстояния она смогла увидеть, что медный диск перекошен и что по крайней мере две из стеклодувных трубок помяты.
— Он поломал кое-что из оборудования, но это не так важно, — сказала она. — Все, что надо для замены, — это деньги. А их я как-нибудь достану.
Произнося эти слова, она ожидала услышать в ответ язвительное замечание, но он по каким-то причинам предпочел промолчать. Плотно сжав губы, он подошел к верстаку и посмотрел на кучки стекла.
— Ты можешь переплавить это и использовать снова или придется все выбросить?
— Придется выбросить, — сказала она. — Разные изделия требуют разных добавок, которые вводятся в расплав. Он разбил хрусталь и смешал его с цветным стеклом. Я не могу использовать эти осколки.
Тед нахмурился.
— Где ты держишь совок и веник? — спросил он. — И еще нужно ведро для мусора или что-нибудь, куда можно было бы сложить осколки. Пластиковый пакет не годится, он порвется.
— Сейчас все принесу.
Нет никакого смысла сидеть и переживать. Пол уничтожил месяц ее труда, разрушил ту энергию, которую она вложила в эти вещи. Ну и что из этого? Другие причинили ей гораздо больше вреда, имея на это гораздо меньше причин, а она выжила. Решив отбросить сентиментальную жалость к себе самой, Ида встала и направилась в кухню, которая не была отдельным помещением, а просто занимала угол, отгороженный от мастерской тремя шкафчиками. Она остановилась перед раковиной, все еще настолько подавленная потерей, что на мгновение забыла, где у нее лежат веник и совок.
Она оглядела кухонные шкафы, пытаясь вспомнить. Когда ее взгляд упал на угловой буфет, в ней вспыхнула искорка жизни. Может быть, Пол разбил не все? Они никогда не обсуждали ее привычек, связанных с работой, которой он, впрочем, не интересовался, и вряд ли мог подозревать, что она хранит законченные работы в одном из кухонных шкафов. С надеждой она открыла дверцу буфета.
Слава Богу! Ида задрожала от волнения.
— Они здесь! — воскликнула она, поворачиваясь к Теду. — Смотри, эти он не нашел!
Ида показала на полки буфета, где стояло полдюжины ваз. Ее лицо расплылось в широкой улыбке. Она засмеялась: радость от того, что эти работы уцелели, заставила ее почти забыть о потере тех незавершенных вещей.
Тед широкими шагами подошел к ней, улыбаясь почти так же широко, как она.
— Ну вот и отлично! — сказал он, победно поднимая ладонь для приветствия. — Просто замечательно. — Он остановился перед буфетом и вдруг резко изменился в лице.
— Что с тобой? — спросила Ида. — Что случилось, Тед?
— Ничего. — Его голос звучал хрипло. Не отрывая взгляда от полки с ее завершенными работами, он попросил: — Покажи мне то, что тебе нравится больше всего.
Ей не пришлось долго думать. Она осторожно взяла широкую вазу в форме чаши, чувствуя ее приятную тяжесть в своих руках и нежно касаясь кончиками пальцев крошечных впадинок и выступов узора, который она выточила с такой любовью. Эта вещь была ее радостью и гордостью. На поверхности хрустальной вазы был выгравирован зимний пейзаж, навеянный воспоминаниями раннего детства. Покрытые снегом сосны карабкались вверх по бокам вазы, бурлящий между скал ручей извивался через лес вокруг ее основания. Крохотные звездочки сверкали бриллиантами в ночном небе, и неземным блеском сияла полная луна.
Хрусталь был кристально чист, без цветовых добавок. Ида выгравировала рисунок, шлифуя и обтачивая поверхность так, что матовые непрозрачные участки и тончайшие линии создавали иллюзию глубины и объема. Вещь была технически совершенна, но Ида любила ее не за это. В этой вазе она наконец достигла того, о чем мечтала: ей удалось создать нечто, что не было просто изображением зимнего леса в Нью-Гэмпшире. Глядя на пейзаж, она чувствовала, что смогла ухватить душу морозной ночи в заснеженных горах, когда небо кажется бесконечным и целый мир, затаив дыхание, ждет рассвета. Она изобразила темную, безмолвную ночь, без единого видимого намека на присутствие человека или животных, но каким-то образом создавалось впечатление, что в глубине леса прячутся белки и олени, зайцы и бурундуки, чтобы с восходом выбежать навстречу греющим лучам зимнего солнца.
