Попадаются и другие вещи, которые я бы купил. Например, фарфоровые игрушки и куклы. Моя супруга, с которой я здесь пока еще даже не знаком, собирала такие. Может, стоит начать покупать? Вон очень красивая фигурка не то чукчи, не то ненца, точно даже и не скажу, но явно из народов Крайнего Севера – в малахае и с раскосыми глазами. Нет, не стану. Если бы я сам увлекался, тогда да. И куда мне фарфоровую куколку? Может, эта безделица сейчас кому-то другому нужнее, нежели мне? Я-то ее в шкаф засуну да и забуду. Нет, пусть все течет своим чередом. Вот как увлечется Нина фарфором, так и начнем покупать.
К покупателям, имеющим приличный вид, иной раз подходят мужички, что-то осторожненько предлагают. Может, и краденое, это за треть цены отдадут, а может, и какой дефицит вроде американских джинсов, но это уже втридорога. «Паленые» вещи здесь продавать не станут, а отведут в сторонку.
Для сотрудника милиции приходить сюда – сплошное испытание и надрыв нервов. Сразу срисуют, хоть в форме, хоть в гражданке. Никто не разбежится, кроме самых криминальных, но будут настороже. А меня, скорее всего, еще помнят по прежней должности. Память у людей длинная, плохое помнится.
Книги тут тоже продают. Вот книги я бы покупал, но как только оказываюсь у прилавка, так сразу вместо подписных изданий оказываются сплошные классики марксизма-ленинизма или книги, уцененные еще в шестидесятые годы по причине полной непокупаемости. Кто-нибудь слышал о Щелгунове, о Писареве с Михайловым? Вот кто их купит? В шестидесятые такие книги на вес продавали. А вот я возьму и куплю, потому что трехтомник Михаила Ларионовича Михайлова в той жизни у меня есть. Или был? Ну, не суть важно, но там имеются переводы стихов, включая Бернса и Беранже, а еще интересные статьи по истории и литературе.
– Почем Михайлов? – приценился я.
– Два рубля за три тома, – отозвался продавец, смеривший меня оценивающим взглядом.
Я скривился. Он что, считает меня каким-нибудь отъявленным книгофилом, готовым отвалить за никому не нужные книги огроменную сумму, на которую можно два раза сходить в столовую? Два рубля – перебор. У меня лимит, положенный на закупку книг, три рубля в месяц. Каюсь, иной раз могу заплатить и пять, но если книга того стоит. Мне в августе в Питер ехать, в академию поступать, так что надо бы сделать какую-нибудь «заначку». Но, как показывает опыт, денег все равно в обрез, и никакие «начки» не спасут. Красная цена этим книгам по нынешним временам – копеек пятьдесят-семьдесят. Торговаться не стану, но и два рубля платить не буду.
Повернувшись, чтобы отойти к соседнему «прилавку», услышал вопрос:
– А сколько дашь?
– Копеек тридцать, – сообщил я свою цену, решив, что не возбраняется предложить минимум. В конце концов, существуют ножницы цен.
– Давай.
Пожалуй, я угадал. И мелочь имеется. Вот ведь повезло мужику. У меня в кармане нашлись две монетки по двадцать копеек.
– Сдачи не надо, – отмахнулся я, запихивая трехтомник в авоську, которую таскаю с собой. (Небось выдаст мне сдачу копейками, в том смысле, что по копейке, так что пусть остается ему в качестве чаевых.)
Купив книги, я вроде бы стал на барахолке не мильтоном в гражданке, а своим. Таким же, как все. Теперь можно еще один прилавок проверить.
На двух ящиках из-под пива, поставленных друг на друга, лежали различные значки, а у импровизированного прилавка вели разговор двое: продавец – мужчина в возрасте, в темно-сером плаще, и покупатель – старичок лет семидесяти. До меня донеслось только «Эти перечеканы еще при царе Алексее делали».
О чем это они?
Смерив меня не очень довольным взглядом – видимо, помешал увлекательному разговору, – оба замолкли.
Я просто осмотрел значки, но ничего нового для себя не обнаружил. Нет, вру. Сбоку лежит значочек с «первочекистом». Рельефное изображение товарища Дзержинского вставлено в щит и меч. Значок, судя по всему, шестидесятых годов. Его в моей коллекции точно нет.
Ах да, я же не рассказывал. Я же увлекся собирательством значков, чего в прошлой жизни у меня не было. А началось все с того, что председатель моего опорного пункта Александр Яковлевич подарил мне пару значков «Дружинник». Один наш, знакомый и родной, а второй из Литвы, где слово «дружинник» написано латиницей. Ну вот, потом и понеслось. Я стал обладателем значков, выпущенных к юбилейным датам, мне притащили кокарды сотрудников милиции прошлых лет – и довоенные, и образца пятидесятых годов. В общем, тащили то, что было не жалко и что нельзя прицепить на грудь. Ну или не положено цеплять.
А дядя Петя сделал вообще царский подарок – отдал мне нагрудный знак сотрудника МУРа двадцатых годов. Тот самый, с мордой собаки, из-за чего якобы милицию и стали называть легавыми. Про этот знак с собакой я уже знал, что вещь музейная! Ну, пусть у меня побудет, а как появится у нас свой музей (он появится через тридцать лет), так туда все и отдам.
Заплатив за «товарища Феликса», то есть за значок с председателем ВЧК, смешные деньги – двадцать копеек, – спрятал находку в карман.
– Молодой человек, а у вас дома монеток ненужных нет?
