— Вот уж кто трижды купан в Евроте,[111]— пошутил Архидам, имея в виду старую легенду, как однажды чужеземный владыка решил попробовать это знаменитое блюдо, а потому не пожалел денег на повара-спартанца. Отведав же похлебки, взбеленился: «Ты издеваешься? Разве это можно съесть?» На что повар резонно заметил: «О, властелин, прежде чем есть черную похлебку, нужно выкупаться в Евроте».
— Да, выкупан. Но однажды. И этого вполне достаточно, — с улыбкой поправил царя Никомед.
— Жаль, что Павсаний был очень мало похож на тебя, — уже серьезно, раздумчиво сказал Архидам, не отводя глаз от замысловато расписанного кратера. — Воин, конечно, был отменный, но гражданин никудышний.
И Никомед, и Сфенелаид прекрасно понимали, что имеет в виду хозяин. Павсаний, который главенствовал над эллинским воинством при Платеях и имел несомненные заслуги перед всей Элладой, был уличен в тайных сношениях с врагом — самим Мидийцем.[112]Трудно сказать, кто сделал первый шаг навстречу — Ксеркс или Павсаний, однако первый, зная о тайных замыслах царя Лакедемона получить власть над всем эллинским миром, сумел подобрать ключи к его сердцу. Высокомерный и надменный, Павсаний, падкий на лесть, блеск золота и восточную роскошь, напрочь, казалось, забыл о мудрых наставлениях Ликурга[113]и вкусе черной похлебки, столь любимой сисситами. Все чаще царь представал окружающим в блестящем персидском одеянии, а стол его ломился от дорогих и изысканных кушаний. Немудрено, что на царя посыпались жалобы, а союзные с Пелопоннесом города сочли лучшим покровительство Афин, которые тогда-то, назначив эллинотамиев[114]и учредив форос,[115]в полной мере почувствовали сладость первенства и его несомненные выгоды.
— Вот как бывает: дяде Павсания — доблестному царю Леониду, закрывшему собой Фермопилы, и всем трехстам нашим воинам, там полегшим, поставили камень со словами: «Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли». А тело племянника поначалу хотели столкнуть в Кеадскую пропасть, предназначенную для упокоения преступников. А ведь и Леонид, сын Анаксандрида, и Павсаний, сын его брата Клеомброта, оба Гераклиды, — сказав это, Сфенелаид многозначительно вскинул седые клочковатые брови.
— Хотел того Павсаний или нет, а невольно порадел Афинам. Не правда ли, этот город сейчас здорово напоминает расфуфыренную бабу, которая нацепила на себя все свои побрякушки? — Никомед от негодования затрясся всем своим сухоньким жилистым телом.
— Не чересчур ли ты, Никомед, резок? — осторожно возразил Архидам, который благоразумием и выдержанностью определенно напоминал знаменитого афинянина Перикла. — Может, Аттика и ударилась в крайность, беспрестанно что-то строя и украшая. Но ведь, если по правде, вся Эллада сейчас завидует красоте и величию Афин, могущество которых надежно охраняют «Длинные стены».
— Беда не в том, что они превратили Акрополь в красивую игрушку, — недобро сузил карие, с неутраченным молодым блеском глаза суровый Сфенелаид. — Сдается мне, что афиняне, которых Эфиальт[116]напоил «несмешанным вином свободы», не протрезвели до сих пор. Они возомнили себя пупом Эллады, и как раз в этом я усматриваю прямую угрозу для Спарты. Как бы не защищали их «Длинные стены», но короткие мечи лакедемонян достанут кого угодно.
— Ты думаешь, уважаемый Сфенелаид, войны не избежать? — Архидам, весь подобравшись, даже привстал на локте, а свободной рукой непроизвольно потянулся к рукоятке меча.
— Скорее всего — да, — ответил эфор, от которого не ускользнул порыв царя. — Но меч пока оставь в покое — наш тридцатилетний мир с Афинами пока еще продолжается. Ксантиппов сын, конечно, мудр и умен, но он стремится прибрать к своим рукам всю Грецию. Аппетиты его растут не по дням, а по часам. Ему мало союзников на востоке Эллады, подавай их еще и на западе. Потидея,[117]которую афиняне насильно сделали данником, что мочи вопит: «Не хочу быть в вашем союзе!», и правильно делает: это город, основанный коринфянами, заклятыми «друзьями» Афин. В ответ на это Перикл приказывает потидейцам срыть южные стены, требует заложников, настаивает на том, чтобы эпидемиурги[118]были высланы, наконец, осаждает непокорный город. Согласись, царь, озлобленность коринфян, достигшую предела, понять не так уж трудно. Ведь Потидее предшествовала Керкира, где и не поймешь, кто над кем взял верх.[119]
— Выпьем, — предложил Архидам и ударил рукояткой кинжала по серебряной чаше… Вошедший слуга наполнил килики красным хиосским, которое, даже разбавленное водой, оставалось таким же густым и тягучим. Никомед степенно поднес ко рту ложку с похлебкой, Сфенелаид закусил ломтиком сыра, а царь острием кинжала подцепил кусок кабаньего мяса. Ели в полной тишине. Потом снова заговорил Сфенелаид.
