— Ну-ну, — одобрил Сострат. — И когда же ты предстанешь предо мной с обновкой на плечах?
— Понадобится, пожалуй, еще одна декада. Мы ведь чередуем работу с забавами. Посидим тут еще немного, а потом выйдем, поиграем с девушками в мяч.
— Что ж, я рад за тебя, дорогая Клитагора. Жди меня к вечеру. Я иду в город.
— По делам?
— А разве без них обойдешься? — развел руками Сострат.
Идя на рынок, он думал о том, как несказанно похорошела Клитагора, хотя ей уже и чуток за сорок. Правильно подметил слепой аэд Гомер — в страданиях люди быстро старятся. И не зря еще говорят: «Богатого тебя и боги полюбят». Только в поговорке этой сокрыто некоторое противоречие: разве придет в твой дом достаток и благополучие, если олимпийцы от тебя отвернутся? Выходит, все зависит от самого человека? «Оставлю эту умственную закавыку философам, — Сострат, как и всякий воин, мудрствовать не любил. — Как раз за это их приглашают на симпосионы, угощают вином и вкусно кормят. Ведь, участвуя в умной беседе, хозяева кажутся себе умнее, чем они есть на самом деле. И гости их тоже делают умные рожи, хотя вместо этого с удовольствием сыграли бы в коттаб[124]или кости».
Так, раздумывая, Сострат и не заметил, как оказался на агоре — привычное, казалось, зрелище, но как завораживает, ослепляет великолепие этих бесконечных рядов, где выставлено все, что дают здешние земля и море, что произрастает в киммерийских степях и знойных ливийских далях. Агора не только ослепляла, но и оглушала — разноголосыми криками горшечников, колбасников, рыбаков, пирожников. Брадобреи зазывали клиентов, зеленщики наперебой расхваливали спаржу, салат, щавель, порей, укроп, петрушку, торговцы зерном, доставленным из северных колоний, утверждали, что самый вкусный хлеб получается из их пшеницы. Молочники клялись, что нет ничего лучше на свете сицилийского сыра, а хиоссцы и лесбоссцы, степенно прохаживаясь перед своим товаром — громадными амфорами с вином, приглашали его отведать, хвастливо крича, что с их виноградной лозой не сравнится никакая другая во всей Элладе, и это, по справедливости, была сущая правда. Купцы с Эвбеи и Родоса были, кажется, пропитаны запахом их несравненных яблок, груш, поздних сортов слив величиной с детский кулак, фиг, которые до того спелы и сочны, что прямо тают во рту, — куда ни глянь, наполненные с верхом корзины, сплетенные из гибких ивовых прутьев, лукошка, ящики. Ноздри щекочет тонкий, до одури аппетитный аромат жирнющих копченых угрей — ими снабжают Афины никто иные, как неотесанные беотийцы. Жаль, поросят на рынке нынче мало — Перикл запретил строптивым мегарянам торговать с Афинами и союзными городами. Авось, эта удавка их образумит, избавит от косоглазия — так ведь и смотрят в сторону Спарты.
Сострат пробирался дальше, никак не откликаясь на зазывные просьбы, мольбы, уговоры, заклинания торговцев купить их товар и тем самым сделать себя счастливейшим из смертных. Он думал, что воистину его город велик. Где еще на свете отыщется такое торжище, где найдешь все, что пожелает твоя душа, все, что выращивается, добывается, изготавливается в окрестных и далеких землях? Лакедемоняне мнят себя равными афинянам, но разве может их нищая, угрюмая, убогая агора, где еще два поколения назад[125]в ходу было не золото и серебро, не медь даже, а самое обычное, причем ломкое, даже наверняка кислое на вкус[126]железо, сравниться с пышным, бесконечно богатым афинским рынком? Странным был все-таки этот Ликург. Что такое быть бедным, Сострат испытал на своей шкуре, и теперь ему остается разве что посмеяться над «мудрым» заветом Ликурга лакедемонянам: «Оставайтесь бедными и ни в чем не будьте богаче соседей». Тогда, дескать, никто на вас не нападет. Сострат улыбнулся: да один год счастливой, обеспеченной жизни он, не жалея, отдал бы за десять лет нищеты и лишений. Хорошо, что Ликург не может увидеть, как смуглые анатолийцы потрясают перед самым носом покупателей своими изумительными шерстяными тканями, как умопомрачительно благоухает дорогущий сильфий из Кирены, как радуют глаз изделия этрусков, привезенные колонистами из Великой Греции,[127]и поделки из меди с Кипра — иначе царю стало бы плохо.
Сострат остановился у одной из жаровен, на которой калились слегка присоленные фисташковые орешки, попросил отмерить с горсть. Надтреснутая, раскрытая скорлупа легко отдавала ядрышки. Сострат поочередно отправлял их в рот — вкусно, духмяно.
