— Спарта долго закрывала глаза на проделки Афин. Но, пожалуй, хватит держать лисенка за пазухой.[120]Играться с Лакедемоном все равно что стричь льва. Жаль, афиняне этого не понимают. Можно еще закрыть глаза на Потидею. Но Мегара… Если Перикл не отменит своего постановления по Мегаре, которую обрекают на голодную смерть, если не снимет запрет на торговлю со своими союзниками, если не откроет свои гавани для ее судов, мы будем вынуждены нарушить мир.
— А какой ничтожный повод заставил этого надменного стратега накинуть удавку на мегарян! — На лице Никомеда появилась саркастическая усмешка: — Они, видите ли, прячут у себя нескольких грязных потаскух, похищенных из притона, коим заправляет прожженная шлюха Аспасия. Афиняне смирились, что Луковицеголовый, не стесняясь, называет ее своей женой. Как же низко пал этот развращенный город!
— Хотя Перикл мой гостеприимец, с его Аспасией я не знаком, — заметил царь. — Но молва утверждает, что это необыкновенно умная и красивая женщина.
— Та же молва глаголет, что эта гетера избрала себе примером, достойным для подражания, Таргелию.[121]Что ж, она даже переплюнула Таргелию, если сделала своей покорной игрушкой первого стратега Афин. О, царь, ум и развращенность вовсе не исключают друг друга.
— Позволю себе продолжить твою мысль, почтенный Никомед, — с некоторым лукавством произнес Архидам. — Развращенность умов и нравов, без которой Афины уже не Афины, никак не мешает их возвышению. Величие Афин, если откровенно, раздражает нас и даже… страшит. Разве не так?
Никомед, желая возразить, вскинулся было, но все же промолчал. Зато Сфенелаиду не изменила его привычная жесткость.
— Возможно, царь, ты недалек от истины. Ни один греческий полис сейчас не располагает таким богатством, как Афины. Но если золото ослепляет алчных афинян, заставляя уверовать, что они всесильны, то у спартиатов это их золото вызывает лишь презрительную усмешку. Они отделывают свои жилища пентеликонским мрамором, мы рубим наши дома с помощью топора и пилы, как и завещал нам великий Ликург. Он был прав — грубо построенные дома отбивают охоту к роскоши. Потому нам нет никакой необходимости украшать жилища утонченными статуями. А стрелы, о, царь, мы делаем не из золота, а из железа. Из него же куем и мечи…
Наверное, Сфенелаид продолжил бы свою речь, если бы на пороге не выросла фигура начальника царской стражи Леонта.
— Прости, царь, за вторжение, но меня попросили сообщить великим эфорам — в Спарту прибыл гонец из Коринфа. Он говорит, что через два дня здесь будут послы коринфян.
Все трое многозначительно переглянулись.
Сострат, кряхтя под сильными, не знающими устали руками раба, и блаженно ощущая, как приятно начинает гореть кожа и каждая клеточка его тела полнится легкостью, думал, что он не прогадал, отвалив за этого фригийца кучу денег — целых восемьдесят драхм. Из тех трех рабов, которыми он обзавелся за последний год, этот, как и пророчил ему продавец — старый моряк из Пирея, оказался наиболее ценным. Сострат оберегал его, справедливо полагая, что с черной работой вполне справятся остальные двое.
Искусен был Атис, ох, и искусен! Подобно тому, как от умника-философа не укроется смысл самого мудреного словечка, так и сей лекарь-массажист ведал, где и на что воздействовать, чтобы в теле опытного воина, многажды раненного, как хмель, заиграла кровь.
