Основательно размяв хозяина, Атис занялся втиранием благовоний, хранимых в доброй дюжине флакончиков, пузырьков и кувшинчиков. С некоторых пор Сострат полюбил их сложное благоухание, хотя Клитагора, принимая его по ночам у себя в гинекее, морщилась: «В моих объятиях суровый афинянин или изнеженный мидиец?» Однако ее недовольство Сострата лишь слегка забавляло. Обыкновенно он отвечал, что только теперь почувствовал вкус к настоящей жизни, и Клитагоре уже след привыкать не только к просторному, купленному в красивейшем Керамике жилищу, обильной и вполне изысканной еде, проворным слугам, но и к новым запахам. Та слушала его вроде бы снисходительно, но от Сострата не укрывалось то, насколько он вырос в глазах супруги. Ничего, впрочем, удивительного: не так уж много воды утекло с тех пор, когда он, как старый лис, поприжал Меланта-зайца, а жизнь Сострата и всего его семейства изменилась неузнаваемо. Сострат уже не нищий горемыка, а вполне состоятельный афинский гражданин. И пусть у него не шестьсот рабов, как у богача Гиппоника,[122]а всего-навсего три, ничего, все еще впереди. Он еще обзаведется целой кучей несвободных. Вот что значит взять за шкирку, как кролика, не одного Меланта, а еще пять таких же, как тот, прохвостов, у которых рыльце в пушку, а мошна туга, как вымя у коровы. Впрочем, Сострат, которому в уме никак не откажешь, позаботился о том, чтобы в глазах гелиэи он выглядел как честный неподкупный гражданин, превыше всего ставящий благо родного полиса. Еще пятерых, уличенных им в мелких прегрешениях, довел до суда. Трепыхались, конечно, пробовали откупиться, но тут же сникали, увидев на лице сикофанта неподдельное, напополам с презрением, удивление. Сострат в душе смеялся: неужто этот круглый дурак Ксенофан, владеющий крохотной гончарной мастерской, где у него в подручных один, как перст, раб, думает, что Сострат способен мелочиться, соглашаясь получить в качестве отступного жалкие семь драхм? А преступление горшечника состояло в жестокосердном обращении с «телом», с которого не сходили синяки и ссадины…
«До чего все-таки упоительна хоть и маленькая, но власть над людьми», — не раз думал Сострат, замечая, что люди начинают его уважать и бояться. Он был благодарен Клитагоре: ведь это она наставила его на путь истинный, ни разу, между прочим, об этом не напомнив. Иногда Сострат даже думал, что эта дельная мысль пришла в голову ему самому. Умная, чего уж тут, у него жена, знает свое место. А как радостно заблестели у нее глаза, когда он вчера объявил, что вот еще поднакопят они малость, и он отдаст двух сыновей в учение к опытному софисту. Дороговато, конечно, берут нынешние мудрецы за уроки — по сто мин с носа, но что поделаешь: лучше быть ученым и украшать собой пиры-симпосионы, где собравшиеся будут жадно ловить каждое твое слово, лучше сладко есть, сладко пить да сладко любить, чем умело, бесстрашно махать в сече мечом, зарабатывая себе славу, а, возвратясь с войны домой, обжираться горьким луком да чесноком. Умный и ушлый превосходит того, кто храбр и силен. И тут уж никакой умник не переубедит Сострата в обратном.
Тело после манипуляций Атиса пело, как струна на кифаре. В просторное слюдяное окно, в открытую настежь дверь заглядывал ясный осенний день, освеженный утренним дождиком. И от того, что в голове, подобно пчелам над лужицей патоки, роились бестревожные, радостные мысли, что природа на дворе дышала мягкой осенней отрадой, что жизнь, которая впереди, сулила чересчур много хорошего и заманчивого, остро захотелось дать себе поблажку, получить некое острое удовольствие.
— Ступай, Атис, к тем двоим да присмотри, как они управляются, — велел рабу. — Ты ведь помнишь — жертвенник должен быть готов к первому дню маймактериона.[123]После обеда возьмешь с собой на рынок фракийца, купите две амфоры оливкового масла. Гляди, чтобы не подсунули какую-нибудь прогорклую дрянь. Да, у нас, кажется, и вино на исходе. Возьмешь лесбосского.
— Да, хозяин, — с легким полупоклоном ответил Атис.
Сострат встал с довольно высокой кушетки, на которой удобно было делать массаж и различные втирания, прошелся в некоторой задумчивости по комнате: что бы ему сегодня надеть? Облачился в короткий дорический хитон, поверх которого накинул новый прямоугольный гиматий. Ногам было удобно в дорогих, надеванных всего пару раз, сандалиях. Что-то неприятно кольнуло в сердце и тут же мгновенно оформилось: жаль, ах, как жаль, что пришлось расстаться с древней чернофигурной вазой и продать ее какому-то… Филоксену?… Фанию?… Да нет же — какому-то, ясно теперь вспомнил, Фукидиду. Единственная семейная реликвия — в чужих руках. Но кто знал, что удастся так быстро вырваться из нужды, если не сказать — нищеты? Ничего не поделаешь, вздохнул Сострат, так было угодно богам.
Он направился в гинекей. Клитагора вместе с двумя служанками пряла великолепную фригийскую шерсть, которую удалось купить по сходной цене.
— Моя новая хлена будет красивой и теплой, — не удержалась, похвасталась перед мужем.
