— Все понял. Молчу, — смиренно отвечал Нерон своему внутреннему голосу. — Я ведь только хотел…
— Опять?!
— Нет. Все. Молчу.
— То-то же.
Сначала, когда Илья объяснил, где они встречаются, и продиктовал адрес — конец Ленинского проспекта, Сергей решил, что они едут в какой-нибудь задрипанный офисок на втором этаже бывшей школы, где нечесаный дядя в стоптанных ботинках станет корчить из себя миллионщика. Он уже настолько настроился увидеть перед собой стандартную пятиэтажку с барельефами классиков над дверями, в таких подробностях и красках представил себе щербатого «мецената», что изрядно офигел, увидев перед собой современное здание бизнес-центра. Еще офигенней оказался бизнес-центр внутри, а уж роскошные апартаменты, куда их пригласили проследовать по широкой ковровой лестнице, довели степень Сережиной офигелости до предела.
Илья, разряженный в дорогой костюм, важно вышагивал рядом, весьма довольный тем, какой оглушающий эффект на взбунтовавшегося подчиненного произвел этот ультрасовременный ампир.
Положа руку на сердце, Сергей растерялся и потерялся. Оказалось, что ораторствовать и выдвигать лозунги в знакомом до боли зале «Путины», в компании приятелей — одно, а сохранить боевой настрой в кабинете двенадцать на двенадцать — совсем другое. В таких кабинетах, с дорогой мебелью и подчеркнуто аскетичным гербарием на стильных полках, даже удобные кожаные кресла на рессорных ножках играют против тебя, услужливо проваливаясь и опрокидывая твое растерявшееся тело самым неподходящим образом; теряешь несколько секунд, чтобы принять задуманное положение, а с этими секундами неуверенности — и изрядную долю своего запала.
Эти проклятые кресла, хороший кофе в изящных фарфоровых чашках, гостеприимные улыбки секретарши и хозяина кабинета — все здесь пропитано нарочитой услужливостью и ядовитой предупредительностью, какую может позволить себе лишь тот, кто абсолютно уверен в себе и в ничтожности своего посетителя. Паук вполне может пропустить мимо ушей любые оскорбления от бьющейся в паутине мухи, слон, как известно, не обращает внимания на собачье тявканье, а от большого человека не убудет, если он слегка унизится перед маленьким. Некоторые очень большие люди даже находят особое, утонченное удовольствие в том, чтобы проявить себя в новом качестве. Известные своими закидонами по части дворянской чести японские самураи и те не отстают: у них принято кланяться друг другу чуть ли не ниже пола. И среди их техногенных потомков не считается зазорным опустить стриженую башку ниже щиколоток, напротив, кто компактнее сложился в поклоне — тот оказался на высоте, проявил себя с лучшей стороны и вообще «прогнулся».
Загадочный меценат, принимавший компьютерщиков в своем подлом кабинете «прогнулся» по полной программе: кофе с тарталетками, сигары, музычка на выбор, «будьте любезны, присаживайтесь». Обстановка давила на психику, но и расслабляла одновременно. Илья вполне свойски общался с хозяином кабинета, а Сергей чувствовал себя не в своей тарелке, что-то мямлил, бубнил, то и дело сбиваясь, повторяясь и начиная с начала. Необъяснимая метаморфоза сродни той, которая происходит со многими людьми, если под нос им суют микрофон или разворачивают на них телекамеру.
Маша явно ошиблась, делая ставку на Нерона. Переговорщик из него вышел никакой. Больше того, основную часть времени говорил Илья, вопреки ожиданиям, не гнувший свою линию, а весьма успешно комментировавший невразумительные заявления своего товарища.
С грехом пополам они обрисовали меценату свою позицию. Тот не обиделся, не стал спорить, а все с той же учтивостью проводил гостей до порога кабинета и пообещал связаться с Ильей, когда примет решение.
На каких-то чужих, ватных ногах Сергей вышел в коридор, вошел в лифт. Как морок какой-то напал на него в этих стенах, какой-то гипнотический ступор, мешающий нормально думать, свободно говорить. Только теперь, по мере того, как морок этот начал проходить, Нерон начал осознавать, каким латаным валенком себя выставил. Переступая по мягкой дорожке коридора, программист приходил в себя и приходил в ужас от собственной тупости.
Илья шел рядом то ли в задумчивости, то ли в светлой тоске о несбывшемся.
— Он не перезвонит, — негромко, но с чувством сказал делец другу, когда они вышли в коридор. Изменяя своей натуре, Илья не ругался, не канючил, не сетовал, что упущен эпохальный заказ, не пенял на это другу, но столько недосказанных слов и выражений чувствовалось в этой короткой фразе, что захотелось Сергею провалиться сквозь землю или, наоборот, повалиться на мягкий пол в ноги Илюхе и завыть на весь корпус: «Прости нас, неразумных, алчных и непутевых, дорогой и мудрый друг!»
