Тоненько рыкнув, Иней выдохнул — и струя густого, непрозрачного пара вырвалась из его пасти. Несколько секунд ничего не происходило, лишь Сила продолжала растекаться по берегу. Магия захватывала их всех — каждого обнимала с жаром возлюбленной, — и Уна слышала, как древнее золото поёт, опускаясь на дно. Низко и еле слышно — поёт монотонную, скорбную песню о землях за океаном, о зарослях сосен и кипарисов, о пещерах, озёрах и ледниках. О пустыне, которой нет больше места в Обетованном, и о навсегда ушедшем бессмертии. О плясках на лесных полянах — в кругу, до самозабвения — и о драконьих поединках, что закончились пять, или восемь, или двенадцать тысяч лет назад — закончились ничьей победой, ничьим поражением.
О сердце смертного на весах Хаоса и Порядка.
Об узоре ветвей и нитей. О свистящем ветре в стрелах кентавров. О жертвенниках в честь духов, чья плоть прорастает корнями, тёрном и мхом. О стуке бубна, о побеге оборотня в ночь — за добычей; о горько-солёной, горячей крови во рту…
О последнем крике — о песни песней — перед тем, как уйти. О любви и боли без исхода, без завершения. Об утраченно-найденных крыльях.
Уна подняла голову и посмотрела на море. По щекам текли слёзы — в точности как тогда, в день обретения зеркала из огня. Сейчас зеркало полыхало, испуская холодное синее сияние. Свет бил из-под плаща Уны, словно она была прикрытой колпаком свечой.
Там, где стоял Лис, вода теперь бурлила, как кипяток, и закручивалась шумными воронками. Пусть, пожалуйста, часовые на стенах примут это за очередную бурную ночь на море — не более… Пожалуйста. Уна не знала, к кому обращаться с такими глупыми мольбами.
Вода бурлила и пенилась, отпуская своё содержание. Свою серебристо-белую, порождённую чарами суть.
Корабль. Белый корабль — будто во сне.
— Он, — хрипло выговорил лорд Ривэн у Уны за спиной. — Тот же самый.
— Тот же самый?…
— Он увозил на запад нас с Бадвагуром и Вашим отцом. И разрушился в шторме, — по голосу было слышно, что дорелиец улыбается. — Понятия не имею, как такое возможно.
— Возможно всё, милорд, — странным тоном отозвался Лис, отступая. Корабль приближался — плыл прямо к берегу, невозмутимо разрезая волны острым носом и гладкими, по-лебединому выгнутыми боками. Нос украшала резная фигура дракона, раскинувшего крылья; Уна вздрогнула, когда на мачтах с коротким хлопком появились белые паруса. — Смотрите.
— Там нет ни гребцов, ни штурвала, — сказала Уна — сама не представляя, к кому обращается. Синее свечение усилилось, затопив её в рост. — Как же?…
Она осеклась. Корабль обогнуло несколько бледных фигур: над волнами мелькали то руки — тонкие и изящные, но неживые, как мрамор, — то серебристая чешуя. Нечто незримое будто толкнуло Уну в спину, и она пошла к воде, им навстречу, запахивая плащ.
Корабль встал, качаясь на волнах: он сел бы на мель, если бы подплыл ближе. Одна из фигур в три стремительных рывка одолела расстояние между ними. Пальцы, перехваченные полупрозрачными перепонками, царапнули мокрую гальку; на Уну вопросительно взглянули бирюзовые глаза — без всякого выражения, сами в себе, как старое стекло. Пряди волос — зелёные и бурые, точно водоросли — протянулись далеко, почти касаясь раздвоенного конца хвоста. Хвост бил и плескал по воде, вверх-вниз, удерживая лёгкое тело. Уна видела, как звёзды мерцают в глазах русалки — и как синими огоньками в них дробится магия её зеркала.
Нужна плата. Плата кровью.
Уна облизала губы, на которых осела соль. Она не знала, кому принадлежит хриплый, приглушённо-гортанный голос у неё в голове. Не знала, на каком шипящем наречии он выразил своё требование.
Но чувствовала, что требование справедливо.
— Они просят заплатить, Лис. Это древние чары. Всё должно быть оплачено.
В кулаке у Лиса уже блестел маленький нож — что уж говорить о клыках, те всегда наготове. Янтарные глаза Двуликого обратились к русалке. Он тихо усмехнулся.
— Знаю. Я бы отдал свою, но им нужна иная кровь, Уна… Ты понимаешь, чья? Кровь с Даром. Та, на которой Хаос оставил свой след.
Платил ли ты так же, отец?
Уна кивнула. Потом протянула руку — и не издала ни звука, когда запястье пронзила кусачая боль.
