Фарис-Энт очнулся, лёжа точно так же — на боку, с вытянутыми ногами. Он не привык к такому положению и, кряхтя, напряг мышцы, чтобы подняться; но боль остановила его, а повязки из тонкой шерсти — они обнаружились на груди, животе, передних ногах, даже на крупе — сразу напитались кровью. Фарис-Энт, как и положено честному кентавру, преисполнился благодарности к целителям, но поморщился: и царапины, и укус на предплечье покрыли жгучей кашицей из трав. Теперь повсюду кололо и щипало, будто Фариса присыпали горькими приправами, которыми так любят травиться Двуликие с южных равнин, принимая человеческий облик.
«Если твой брат из садалака не стоит на ногах — отдай его тело духам», — говорят кентавры гуникар — приверженцы древней мудрости, остерегающиеся всего нового. И вправду: пока кентавр жив, его дело — стоять или степенно идти по Гирдиш, по дороге своей жизни, предугаданной звёздами. Или бежать, если поблизости враг. Когда ноги не держат — это очень, очень дурной знак.
Покосившись наверх, Фарис увидел навес из ивовых прутьев. Рядом с кучей сена, на которую его положили, стояли глиняные и деревянные чашки; в одних была подогретая вода, в других — травяные мази или порошки. К верхушкам шестов, под самым навесом, были примотаны пучки подорожника, тысячелистника, клевера и ещё многих сушёных растений, имена которых вылетели из памяти Фарис-Энта. По обилию и разнообразию трав он и догадался, под чьим навесом находится.
— Доброго пути тебе, Нгуин-Кель, — сказал он, приветствуя целительницу традиционной формулой. — И мягкой травы под копытами.
Голос звучал хрипло, слегка дрожал — впрочем, как и положено слабаку, который потерпел поражение от одной-единственной лисицы. Фарис-Энт вздохнул, ощущая боль в помятых рёбрах. «Злая гордыня» — ишдир — порицается среди кентавров, но разве в его случае это не иное, не гордость за поруганную честь?…
Какая там гордость, — мысленно сникнув, признал Фарис-Энт. Ничего нового, собственно, не произошло. Он остался тем, кем уже прослыл в садалаке: слабаком и трусом, не способным себя защитить.
— И тебе мягкой травы, редких дождей и доброго солнца, Фарис-Энт, — отозвалась Нгуин-Кель. — Тебе лучше не шевелиться.
Она стояла у входа, помешивая что-то в небольшом котелке; в рыжем хвосте и на холке застряли травинки. Волосы — тоже рыжие, как костёр — целительница заплела в три косы: показала, что сегодня ей предстоит напряжённая работа. Женщины степных садалаков распускают волосы лишь в дни отдыха или битвы; в других частях материка, однако, у кентавров есть и иные обычаи. Фарис почти всю жизнь провёл, кочуя по восточным степям, и не мог об этом судить.
— Спасибо тебе, — печально сказал Фарис-Энт. Нгуин-Кель обернулась к нему с улыбкой:
— Семь.
— Семь?…
— Ты вздохнул седьмой раз с тех пор, как Арунтай-Монт приволок тебя сюда, переводчик. Что-то тебя гнетёт, — Нгуин-Кель опустила на котелок крышку, прижав её камнем: наверное, зелью нужно настояться. — Мне дозволено знать — или у всякого свой Гирдиш?
Скромность и сдержанность, присущие женщинам-кентаврам, не позволили ей вдаваться в расспросы. Фарис-Энт отвёл глаза. Может быть, в беспамятстве он опять бредил о Возлюбленной, да к тому же на разных языках? Фарис-Энт свободно говорил и читал на восьми наречиях, и ещё на четырёх мог объясниться при необходимости. Но если он трепал всуе имя Возлюбленной… Какой стыд! Однажды уже довелось вот так опозориться, и он не хотел повторений.
— У всякого свой Гирдиш, — ответил Фарис, надеясь, что не обидит Нгуин-Кель. Та просто кивнула; потом подошла к нему и наклонилась, осторожно прощупывая повязки. — Я здесь долго?
— Не очень. Солнце сейчас в зените.
— Это хорошо. А мои…
— Таблички вон там. Я сложила их стопкой. Постаралась не повредить, Фарис-Энт.
Состояние одной из повязок не устроило целительницу. Она завела руку за спину Фариса и ослабила узел; в другой руке тут же очутилась чистая полоса из шерстяных нитей. Нгуин-Кель быстро обработала полосу бурой мазью, заново прикрыла борозды от когтей листьями подорожника и сменила повязку так ловко, что боль не успела прийти к толмачу. Надо бы подарить ей перевод какой-нибудь из песен северных майтэ, — растроганно подумал Фарис. Он был не особенно искусен в переводе песен и стихов, но женщинам такие дары всегда приятны.
Речь, конечно, не о песнях Эсалтарре. Фарис-Энт давно поклялся, что все его переводы драконьих текстов (записанных, конечно, с устных вариантов — и в основном писцами древности) принадлежат Возлюбленной — ей одной. И держал свою клятву.
Вот бы это могло принести хоть какую-то пользу Возлюбленной или доставить ей радость… Неужели он в самом деле столь никчёмен?
Фарис-Энт не заметил, как вздохнул в восьмой раз.
— Арунтай-Монт был озабочен и раздражён, но не разъяснил, что случилось, — сказала Нгуин-Кель, прополаскивая полосу шерсти в глубокой миске. С мозолистых, не по-женски сильных пальцев тихо стекала вода. — Снова оборотни, ведь так?
— Так, — Фарис-Энт прочистил горло. — Арунтай занят? Ты не могла бы привести его?
