Огромный волк лежал у ног Уны и тонко скулил, перебирая лапами по земле; его всего, от шеи до хвоста, скручивали судороги боли, из пасти выступила пена. Кулон вспыхнул алым ещё пронзительнее, чем прежде; Уна медленно подняла руку, и два языка голубого пламени устремились к захватившим Лиса волкам. Меньше чем за мгновение голубой цвет обратился в красный — и волки тут же забыли о Лисе: барахтались на земле, бились рёбрами о корни, задыхаясь от боли. Шун-Ди зажал руками уши, чтобы спастись от низкого, пробирающего внутренности гула магии; на ладони брызнула кровь.
Магия, но не такая, какой умела или училась пользоваться Уна. Древняя, тёмная магия. Порождение Хаоса.
Красно-голубое сияние залило Уну с ног до головы, волосы растрепались. Лорд Ривэн уже выпустил её, не выдержав гула и жара. Тонкая бледная рука, воздетая к кронам деревьев, была оружием, воплощением силы — и Уна уже не казалась просто усталой девушкой, обычным смертным существом. Чем-то безнадёжно чужим и могущественным. Это могущество не вдохновляло, как мощь и свобода драконов, а подавляло, прижимало к земле, заставляя корчиться от страха. Шун-Ди боялся смотреть ей в лицо.
Светящаяся граница прочертила землю, мох и мелкие ветки, и не задетые заклятием Двуликие сжались у этой линии, не в силах её переступить. Шун-Ди на четвереньках подполз к Лису и обнял его, запустив пальцы в золотую шерсть, зажимая вновь кровоточащую ранку. Они вместе ждали, когда кончится это безумие. Лис дрожал.
Вскоре свечение стало бледнеть и постепенно исчезло, вернувшись к зеркалу и кулону Уны. Какой-то невнятный шорох заполнил лес; Шун-Ди не сразу сообразил, в чём дело, но потом почувствовал, что Лис почему-то весь мокрый, да и его одежда липнет к телу. Капли били по ветвям и листьям, стекали по тёмной коре. Запах влажной земли приносил облегчение, как утро после ночи, испитой кошмарами.
Дождь.
Кулон Уны опять стал синим — синим, как и полагается сапфиру. Синим, как её глаза. Значит, всё это время копил силы, напитываясь царствующим в этой части леса Хаосом? Или она сама управляет им?…
Уна стояла, тяжело дыша, и обозревала сжавшихся от ужаса Двуликих, точно королева-завоевательница — подданных. Вода с её волос лилась на уже неподвижного волка-великана: тот или умер, или впал в беспамятство.
Лис высвободился из объятий Шун-Ди и стал зализывать новое ранение — кровавые царапины от волчьих когтей на боку. Лорд Ривэн сидел на земле, не реагируя на растущую вокруг лужу, и улыбался с восторгом сумасшедшего.
— Скажи им, Шун-Ди, — тихо попросила Уна. Шун-Ди слегка удивило, что голос её звучит, как всегда — без грома и рокота подземного пламени. — Скажи им, кто я. На их языке.
И Шун-Ди сказал.
— Перед вами дочь Альена Тоури, кровь от крови Повелителя Хаоса. Она приказывает выслушать нас. Любой, кто попытается причинить ей вред, умрёт.
«Этот мир пропитан ядом. Тёмные боги правят им», — сказал её отец. Он явно знал, о чём говорит. Иногда Уне казалось, что он сам и был одним из тех тёмных богов. И что, возможно, доля этой божественности передалась ей — по лишённым логики и света законам, страшным в своей непреложности.
Иногда — как сейчас.
Как только она вырвалась из боли, жара и вспышек чёрных молний в сознании — молний, несущих нездешнее, хмельное могущество, — её охватило счастье от того, что она жива (животное, инстинктивное счастье: я дышу, я слышу, как бьётся сердце — спасибо, спасибо, успокоить себя, это был просто морок, новый ночной кошмар), а затем — стыд. Стыд, точно чудовище с гигантской пастью, поглощал её, смачно пережёвывая кости, кожу и сухожилия, выплёвывая ненужную одежду. С ней будто сделали нечто ужасное, унизительное, лишающее достоинства — нечто не обсуждаемое ти'аргскими дамами и отныне известное всем.
И ведь действительно это случилось. Даже кое-что худшее. Уна впустила в себя темноту, и темнота объяла её. Шагнула навстречу Хаосу, и Хаос её признал.
Зеркало на поясе прекратило исходить трещинами от напористой Силы, а цепочка кулона — жечь шею. И не глядя на сапфир, Уна знала, что тот вновь посинел. Исполнил своё предназначение: защитил её и показал, кто тут главный.
Прикоснувшись к нему на корабле, после колдовства русалок, Уна поняла, что ей подарили древнюю, изящную магию — изящную, как старое, начинающее чернеть серебро или афоризмы кезоррианских философов. Она заглядывала в синеву, в переливы граней и чуяла теперь не только прошлое камня — то, как агхи добыли его у себя в горах и как вставили в оправу, — но и эту магию: волны морского прилива, лесной ручей, весенняя капель в Кинбралане… Власть над стихией, пусть не абсолютная и непредсказуемая — какая защита может быть надёжнее, какая связь с миром прочнее? Поэтому Уна ждала ливня, хлынувшего на Лес, и благодарила его за каждую каплю, за каждый круглый прозрачный «зонтик», который набухал, когда капли отскакивали от листьев и ветвей.
