Она ждала ливня, но не того, что произошло перед ним. Не мрачного бреда, не извивающихся в боли живых существ — извивающихся у её ног. Вид бездыханного волка в клочьях пены и ещё двух его собратьев — чёрного и светло-серебристого, почти белого — поверг Уну в ужас. Она смотрела на себя, на свои руки и ноги, и не верила, что силы, овладевшие ей недавно, избрали вот это заурядное тело своим вместилищем. И тело, и зеркало, и подарок русалок, впитавший цвет Хаоса — ничего не избежало этих сил, их пряного тлетворного дыхания.
Отвратительно. Это сделала я. Я отвратительна.
Уна помнила, что рассказывала Индрис о борьбе Цитаделей Порядка и Хаоса; убеждала себя, что Хаос — не зло и такая же естественная часть Мироздания, как всё другое. Но это не помогало. Было противно. Есть силы, извращающие всё, с чем связываются; неужели они извратили и её, её магию, оттого что изначально в ней были их семена?
Хуже, чем огонь и тот человек на тракте. Гораздо хуже — ибо оборотни не заносили меч над её роднёй и не были убийцами, подстерегавшими жертву в засаде. Они защищали свою землю от чужаков, они не доверяли людям и имели на это право. И то пламя она вызвала своим гневом, хотя бы отчасти могла управлять им; сейчас о каком-то «управлении» было смешно и думать. В ней жила тьма, которая ликовала, оказавшись в запятнанном Хаосом месте.
«Дочь Повелителя Хаоса», — сказал Шун-Ди, и Двуликие поклонились. Две лисицы и волки, что могли стоять — поникли, подогнув лапы, склонили головы, едва ли не припали животами к земле. Унизительно и неправильно. Не так. Уне хотелось, чтобы они перестали преследовать кентавров и помогли их отряду сами, по осознанному решению — не из тупого страха. Не потому, что она — просто-напросто дочь своего отца.
Просто-напросто?…
— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил лорд Ривэн. Уна пожала плечами.
Они брели за Двуликими, и в чащу нехотя просачивался рассвет. Стволы деревьев становились всё темнее и выше; стая ускоряла бег. Точнее, уже не совсем стая: красная лисица сменила облик, обратившись в коренастую невысокую женщину с сальными волосами. Она бежала впереди всех, не оглядываясь на Уну, и несла самого пострадавшего волка на плечах, будто он весил не больше воротника. Остальные не перевоплотились в людей. И хорошо: Уна не испытывала никакого желания смотреть в лица тем, кто корчился от боли из-за её магии. Тёмной магии.
— Терпимо.
— Не верится.
Уна попыталась улыбнуться.
— Что Вы чувствовали, сделав что-нибудь очень плохое?
Лорд Ривэн поразмыслил.
— Ну, обычно удовлетворение. И гордость. Я радовался, если удавалось стянуть кошелёк потолще или выпить крепкого вина. Включая те случаи, когда выпито было лишнего…
— Я о другом. Что-нибудь, что и сами считали очень плохим.
Лорд Ривэн приобнял её за плечи. Слишком часто он это делает. Уна отстранилась.
— Ты не должна винить себя, Уна. Это магия. Порой она сама принимает решения.
— Необязательно это мой случай.
— Необязательно, — легко согласился лорд. — Но, согласись, вероятно. И потом, — он понизил голос, кивнув на волков и пушистый хвост рыжей лисицы, — все они живы. Ты не убийца.
И правда. Потрясающее утешение.
Лис тоже бежал чуть впереди и, несмотря на раны и прихрамывание, ловко перескакивал через низкие кусты, кочки и корни. Он был прекрасен — настолько, что нелепо было отрицать это даже перед самой собой. Опрятность, плавная текучесть движений, сверкающая, почти неправдоподобная чистота (Уну иногда удивляло, почему от него пахнет землёй и хвоей, а не мылом и ароматическими маслами из товаров Шун-Ди) — всё это оставалось и при нём как человеке; но лисий облик придавал всему этому завершённость и тёплую золотую полноту. Маленькое тонколапое солнце, невесть зачем спустившееся в Обетованное. Невыносимо было видеть, как это солнце то кричит, то шипит от боли; может, поэтому Уна и не сдержала родственную Хаосу магию?…
Но ещё более впечатляющим оказался момент превращения. Магия древняя, как само Обетованное, и столь же непостижимая. Сейчас, закрывая глаза, Уна видела сначала красные лучи, рвущиеся из зеркала и кулона, потом — волков, которых поработили эти лучи, и, наконец, самое запретное. То, как вытягивается смуглое лицо, заостряются уши, а синяки и шрамы на коже скрывает густая, по-королевски великолепная мантия меха. Совершенное, алхимически точное изменение формы. Слава Порядку, Лис предпочёл не заметить произведённое впечатление — или был слишком устал, зол, шокирован поклоном Двуликих, чтобы его замечать.
Столько времени Уна тайком ждала и боялась его превращения (тоже тайком) — а оно наступило так внезапно и в таких малоприятных обстоятельствах… Хотя какими ещё могли быть эти обстоятельства? Неужели самая идиотская из её частей — девчонка не умнее кузины Ирмы — всё же надеялась, что когда-нибудь Лис превратится специально и только для неё?
— Я вижу костёр, — выдохнул Шун-Ди, нагоняя Уну; он запыхался от быстрой ходьбы. И по-прежнему не смотрел ей в глаза — самое очевидное, для скрытных миншийцев, выражение ужаса и отвращения. — Вон там, за деревьями.
