— Веришь, что мне удастся разбить коронников? — Тэска неторопливо свернул свиток и помолчал. В тишине было слышно, как песок шуршит под беспокойной чёрной гадюкой. — Что ж, возможно. Но что потом, наместник? Хавальд ненавидит магию, а она у меня в крови. Боюсь, мы с ним не поладим.
Хавальд боится тебя, — попытался одним взглядом выразить наместник. Он не пойдёт против тебя, и магия вернётся без лишних жертв. В этом вся суть.
Глаза Тэски под чёрно-белыми прядями чёлки нырнули в зрачки наместника. Он отложил свиток и шагнул к подстилке.
— Тхэласса Си Аддульман. Так звучит моё имя на твоём языке, наместник.
Тхэласса… Будто свист ветра в ночном заснеженном лесу. Куда точнее, чем «Тэска». Хавальд всё-таки очень исказил его имя.
В последнее время наместник думал, что такие, как он, подобны заразной хвори: искажают всё, до чего дотягиваются.
— Исправь, — беззвучно выдавил он. Раскалывающая на куски боль опять затопила сознание; наместник прикусил губу. — Исправь, если хочешь.
— Не стоит, — оборотень хмыкнул, наклоняясь к нему. — В Академии меня знают под этим именем, пусть так и останется… Раз я буду править людьми, решать людям. Я слишком люблю их, чтобы навязывать свою волю, — это внезапное признание удивило наместника. Тхэласса отстранённо смотрел на его бледное, блестящее от испарины лицо. — Но всё же ты странный человек, наместник. Я давно догадался, что ты задумал нечто подобное, но, честно говоря, не предполагал, что у тебя хватит решимости довести до конца… Ты очень странный человек.
Ничего странного, хотел бы ответить наместник. Наоборот — зауряднее некуда.
Но в каком-то смысле — очень глубоко — это мнение полубарса ему польстило.
— Я хотел сообщить тебе ещё одну новость, — помолчав, сказал Тхэласса. — Вечером доставили письмо от твоих осведомителей из Хаэдрана. Там видели нескольких Отражений. Твои люди думают, что они собирают какие-то сведения, а не просто ищут учеников… Якобы крутятся вокруг ратуши и выглядят подозрительно.
Отражения… Что ж, возможно, они тоже чувствуют это. Ощущают приход перемен через свои зачарованные зеркала. Наместник был виноват перед ними — как виноват перед магией в целом. Перед свободой. Перед Ти'аргом.
Перед любовью. Ведь он никогда не любил.
А Тхэласса любит людей. Наверное, поэтому им было так непросто понять друг друга. Причудливо сходящиеся противоположности.
Интересно, тот Альен, которого упомянул оборотень — тот, кто спустя столько лет не стёрся из его памяти, — был магом?… Почему-то наместнику упорно казалось, что да.
Он качнул головой, показывая, что это уже не заботит его. Какие бы цели ни привели Отражений в Ти'арг — хоть сговор с коронниками, хоть поиск волшебников-учеников, — он не хотел их преследовать. Он и так слишком долго заставлял шиповник цвести в ту пору, когда тому полагается алеть ягодами. Хватит насилия.
— Сейчас, — вышептал наместник — вновь одними губами, — глядя в мраморные, овеянные древней магией черты. Черты, которые спустя миг могли покрыться густой чёрно-белой шерстью, изменить форму, как меняет её вещество под руками химика — или любая материя по воле чародея. Как высокое, взлелеянное в сердце чувство превращается в привычную обыденность, толкая к отчаянию и греху. Как жизнь становится смертью. Просто и естественно. — Тхэласса. Пожалуйста.
Оборотень прикрыл глаза; в их матовой черноте отражался огонёк лампы, преломляемый прозрачными гранями ящиков. Лицо его просветлело: ещё больше похож на доброго духа, ибо человек не может быть столь прекрасен. На доброго духа, в чьей крови — Хаос.
На доброго духа, приносящего избавление. В Ледяном Чертоге он вышел из темноты клетки, чтобы изменить жизнь наместника; в саду вышел из метели, чтобы спасти его; а теперь — из света, чтобы за руку вывести его на свободу.
Наместник почувствовал, что по щекам — вдоль канавок-морщин — катятся слёзы, и впервые в жизни это не вызывало стыд. Прошло то время, когда он считал любые слёзы слабостью. Прошло время, когда он был рабом.
Он ждал укола в сердце или зубов у горла. Он был готов ко всему — и всё мог принять с благодарностью, ибо боль просачивалась глубже, пресекая дыхание. Но вместо этого Тхэласса на миг отошёл к одному из ящиков; затуманенным болью слухом наместник уловил стук стеклянной крышки. А потом перед ним появилась узкая золотая мордочка с вертикальными щелями зрачков.
Он смотрел на змею, на её тонкое золотое тельце, переливающееся под светом, словно творение искусного ювелира. А змея смотрела на него — как и Тхэласса, без всякого выражения. Ленточкой мелькнул раздвоенный язык; тихий звук — то ли свист, то ли шипение — вторил кровавым хрипам в горле наместника, его надсадно колотящемуся сердцу. Тхэласса бережно, даже ласково, приложил ладонь к его шее.
— Сайкха, — произнёс он на языке, которого наместник не знал — на языке тех, в чьём теле живут две души. — Кусай.
