Лис поднял бровь: такая покорность смутила его. На гнедой шкуре Фариса плясали отблески костра; Шун-Ди шагнул ближе и заметил, как жутко он исхудал: рёбра волнисто торчали, щёки ввалились, ноги были точно у измождённой болезнью лошади, которую ни один торговец не сумел бы продать. Сколько же сил он потратил на путь? И вообще — как успел добраться от гор Эсаллар до Паакьярне за такое короткое время?
— Мы можем бежать очень быстро, если позволим себе, — сказал Фарис-Энт, словно прочитав его мысли. Шун-Ди смущённо отвёл взгляд от его выступающих рёбер. Звуки схватки за спиной не стихли, но рычание стало приглушённее, а столкновения и прыжки — реже: волки явно прислушивались. — Если кентавру нужно одолеть много дорог в несколько дней, он бежит как ветер, не помня себя. Это называется Диш-ту-арни — «путь самозабвения».
— Не помня себя, без еды и без сна? — холодно уточнил Лис, тоже осмотрев его ополовиненную фигуру. Щёки Фариса чуть порозовели, но на глубине зрачков по-прежнему расползалась пустота.
— Да, если необходимо.
— И зачем ты пришёл? — Лис бросил недовольный взгляд через плечо, и волки тут же с удвоенным рвением сцепились, покатившись по земле. Двуликие любят гордо подчёркивать, что им нет дела до чужих секретов — даже если это ложь. — Поддержать милорда? Или за своим садалаком?
Фарис склонил голову. У его копыт в изобилии валялись шишки, комки птичьего пуха, обглоданные кости и ещё какой-то мусор — молодняк поразвлекался вдоволь. Ноги сотрясала еле заметная дрожь; до Шун-Ди запоздало дошло, что он ослаб от голода и с трудом стоит.
— Думаю, тебе стоит…
— И то, и другое, — кентавр не дал ему заговорить о пище и отдыхе, будто снова угадал намерения. По его пересохшим, покрытым трещинами губам всё ещё бродила улыбка — пустая улыбка сумасшедшего, от которой холодело внутри. — Узы садалака зовут меня, и я не имею права ослушаться, покуда не изгнан. В садалаке мы связаны друг с другом плотнее, чем вы в стае. Ты это знаешь, певец.
— Но ты не воин, а на востоке разразится война. Тебе там нечего делать.
Фарис-Энт пристально посмотрел на Лиса.
— Я хочу служить Повелителю и его дочери. И хочу увидеть их обоих.
— Зачем?
Глаза Лиса превратились в золотистые щёлки, он подался вперёд — совсем чуть-чуть — и еле видно согнул ноги в коленях. Посторонний наблюдатель не заметил бы этих изменений, но Шун-Ди забеспокоился.
— Лис, не надо. Он безоружен.
— Неужели?
Фарис перестал улыбаться.
— Это правда. Я хочу увидеть их, чтобы принести клятву верности. Я… раскаиваюсь в содеянном. И мне больше некуда идти… теперь.
— Проще поверить в то, что солнце завтра не встанет, чем в эти твои слова, — прошипел Лис. Волки уже не притворялись, что сражаются, и подошли ближе, тяжело дыша. — Теперь тебе нечего терять, и ты способен на что угодно.
Нечего терять. Честно, но жестоко. Шун-Ди приподнял руку.
— Лис. Мы не можем запретить ему поговорить с милордом и Уной — всего лишь поговорить, под присмотром. Если он правда понял, что жертва Йарлионн… — Фарис дёрнулся назад, точно его ударили. Шун-Ди поспешно исправился: — …что не было другого выхода из положения и от Уны ничего не зависело, мы должны его принять.
Лис ещё несколько секунд стоял, напряжённый, как перед прыжком, а потом махнул рукой, повернулся — и пошёл прочь. Волки посторонились; беседовавшие лисы провожали его глазами. Шун-Ди смотрел, как золотые пряди сердито хлещут по обтянутой лиловой тканью спине.
Он знал, о чём думает Лис. Что одержимость Фариса бессмысленна и несправдлива, что она — зло для него и для окружающих. Что он не имеет права предаваться горю, когда вокруг кипит жизнь, которую нужно гнать вперёд каждый день, подобно крови по венам. Что Йарлионн — просто прошлое, как бы она ни была дорога кентавру. А значит, он должен оставить её в прошлом — или умереть.
Но сам Шун-Ди понимал, что прошлое — далеко не всегда «просто». Что оно не умирает.
И всегда возвращается.
Он не пошёл за Лисом. Остался с Фарисом-Энтом, чтобы проводить его на побережье, в лагерь кентавров, а уже потом — в селение боуги, к лорду Альену. В конце концов, Фарису срочно требуется еда, а возможно, и помощь целителей.
Ему давно стало ясно, что дни делятся на два типа. Наполненные до краёв и пустые. Занятно — обычно это не зависело от событийности: пустыми могли быть и дни, загромождённые бестолковыми делами и суетой, а наполненными — те, когда он просто читал что-нибудь или в одиночестве бродил по городу, размышляя. Пустые дни он терпеть не мог: казалось, что время, отмеренное ему — пусть и довольно долгое время, — напрасно утекает сквозь пальцы.
Стоя в большом зале Академии, скромно, но торжественно убранном к приезду наместника, Тхэласса выслушал приветственную речь господина Ректора, потом — господина первого заместителя Ректора, затем кого-то из профессоров и наконец — представителя студентов, щуплого стеснительного паренька. Это было не только скучно, но и бессмысленно — однако все присутствующие, осознавая это, охотно продолжали церемонию.
