Интересно, как бы лорд Заэру отреагировал на прямой вопрос — такой, какой Уна отважилась швырнуть в тётю Алисию и отца (лорда Дарета — нет, не смей): «Расскажите, каким он был»? Вздох, закрытое руками лицо, скупая влага в уголке карего глаза?… Хотелось и плакать, и смеяться от этой мысли. Проклятое вино.
Самое странное и жуткое: ни один из ответов не приблизил Уну к подлинному пониманию. Она всё ещё не видела, не ощущала, каким был лорд Альен — несмотря на беспредельную любовь к нему окружающих или на беспредельную же ненависть.
А поскольку Уна Тоури привыкла добиваться решения задачек, это злило её. Он злил её.
Он будто играл с ней — даже не зная, даже из тех неведомых краёв, где теперь находился. Из неведомых, укрытых под осинами и тёрном пластов памяти.
— Но, если дело касалось Хаоса, это ведь наверняка было… — Уна кашлянула и ощутила отдающий вишней запах вина на ладони. Лорд Ривэн не сводил с неё глаз. — Были особые причины, чтобы остановить выбор именно на нём? Кто-то и почему-то наделил его такой силой. Он сделал что-то исключительное?
Лорд развёл руками, а забавно подвижными бровями изобразил (на этот раз — всё-таки слишком старательно) растерянность.
— Я мало понимаю в магии, миледи. Можно сказать, ничего не понимаю. Лорд Альен начал свой путь и свои… кхм… изыскания в этой области задолго до нашего знакомства.
Что же он пытался совершить? Чего хотел? Чего-то странного. Ненормального. Недозволенного.
Лорд Альен занимался изысканиями — и однажды перешёл черту, выпустив на свободу Хаос. Всё сходится, это отлично вписывается в его портрет. Но… Уна сейчас согласилась бы повторить «ночь в ежевике» или провести неделю за вышиванием под надзором матери, лишь бы узнать, что конкретно было за этой чертой и что подвело к ней. Мать?… Нет, едва ли ей известно. Не такие у них, судя по всему, были отношения.
А вот лорд, скорее всего, знает. Знает и молчит.
Уна прикусила губу, и человек напротив тут же сделал то же самое — будто двойник в зеркале. Губы у лорда Ривэна были по-мальчишески пухлые, а линия его рта снова (к глубокому сожалению) напомнила Уне о Бри…
Она тряхнула головой и поклялась себе никогда больше не прикасаться к вину перед важными разговорами. Можно было и догадаться, что тут её опыт несопоставим с опытом матери или лорда Заэру.
— Я немного знаю о Цитаделях Порядка и Хаоса. Моя… — она вовремя осеклась, чтобы не сказать «наставница», — знакомая из Отражений рассказывала мне. Правда, я считала всё это красивой легендой.
— Я тоже, миледи, — с улыбкой заверил лорд Ривэн. — Очень многое я считал лишь легендами до того, как встретился с Вашим дядей. И края запада в том числе. И кентавров, и русалок… — он вздохнул. — И драконов с оборотнями. Но они реальны не менее, чем Цитадели и другие миры, как выяснилось. Мне оставалось только смириться.
Мать с принуждённой улыбкой потёрла висок; блики света из-за занавесок жемчужинками легли на её холёные ногти. Ей явно было неуютно среди такого количества книг, карт Обетованного, толстых свитков с письмами и просто странных вещиц, от которых кабинет лорда Ривэна распирало изнутри. А от упоминания русалок и драконов у неё наверняка и вовсе свело скулы… Терпкая горячка вина проползла глубже в живот, и Уна ощутила что-то вроде злобной радости. Ей хотелось, чтобы лорд Ривэн говорил о магии как можно больше. Хоть она и обещала матери молчать о своём Даре и не надевать в стенах Заэру зеркало (без него Уна уже чувствовала себя не то чтобы голой, но как бы с неким изъяном — в дырявом, к примеру, чулке) — пусть, пусть говорит подольше о Порядке и Хаосе, о загадочных жителях западного материка, о полулюдях-полуптицах, для которых слова заменяют трели, и о светящихся в темноте цветах… Даже песни менестрелей, редких в Кинбралане гостей, не пробуждали в ней такой жажды.
Но лорд Ривэн упрямо не вдавался в подробности, а о похождениях своего примечательного друга упоминал лишь в крайне общих чертах. Это распаляло ещё сильнее. Уна не первый час слушала его, цедя вино и похрустывая горьким невкусным печеньем (а что вообще вкусно в Дорелии, кроме яблок и сидра?) — слушала, не получив и половины того, за чем пустилась в утомительную и нежеланную дорогу. Того, из-за чего некогда было сидеть дома, предаваясь скорби.
Того, что не могла дать ей мать.
Лорд Ривэн обожал его. Это очевидно. И в столе он мнёт, скорее всего, что-нибудь из его вещей. Такие непосредственные люди склонны хранить их; а забитый статуэтками, миншийскими ароматическими свечами, разномастными монетами и кошельками (кошельки? вот это уже необычно) кабинет, к тому же, намекает на натуру сороки-коллекционера… Лорд Ривэн взволнован и рад (действительно рад, как бы дико это ни звучало) видеть её, Уну. Она принесла с собой времена, памятью о которых он, может быть, жил все эти годы — отогревая дыханием в зимние морозы, лелея в сердце собственные терновые шипы. Теперь Уне было более чем знакомо такое состояние.
