Индрис, наоборот, то и дело забегала вперёд и беспечно заглядывала в лицо Шун-Ди — сколько бы тот, краснея, ни отводил глаза. Пару раз Уна испытала неуместный порыв сделать наставнице замечание: она и то знала, какой дерзостью считается в Минши зрительное прикосновение к неблизкому человеку. Может быть, большей, чем прикосновение буквальное. Индрис это было, конечно, известно, но она продолжала с улыбкой забрасывать миншийца вопросами о его родном острове (он назывался Маншах — и Уна со стыдом поняла, что не помнит его по книгам и картам), о семье, об аптечных лавках, о садах и полях, на которых выращивают растения для масел…
О целях его приезда. О магии в Минши.
О путешествии на западный материк — подумать только — на полтора года!.. Уну скручивала зависть — и в то же время ей было как-то не по себе. Так вот он, этот момент: перед ней тот, кто «живьём» видел драконов, беседовал с кентаврами, слышал гортанные напевы русалок, под звучание которых, должно быть, мурашки пробирают от пяток и до корней волос… Тот, кто дышал воздухом заветной земли Обетованного, где магия свободна. Почти как герои сказок и легенд.
Так почему же Уна не чувствует ничего особенного? Почему он живёт, как обычный человек — и мнётся, и откровенно опасается волшебного зеркала у неё на поясе, и робеет, как все, перед её знатной кровью?
Шун-Ди смущённо кашлял, от волнения вдруг начинал картавить и искажать ти'аргские слова. Он избегал подробностей о своей удивительной экспедиции — настолько рьяно, что за время их прогулки начало темнеть. Песок и мелкие камешки шуршали под ногами Уны; Синий Зуб в конце аллеи впитывал сумеречную черноту, а мох на его выступах прятался, сливаясь с камнями. Круглые листья осин, как всегда, трепетали, после заката становясь особенно хрупкими — какими-то полупрозрачными. Примерно четверть их уже облетела, да и остальные распрощались с летней свежестью.
Уна смотрела на тонкие стволы, устало слушала Шун-Ди, шикала на Гэрхо, который, не стесняясь, зевал до вывиха челюстей (чинная ходьба быстро надоела ему — ещё бы, ведь издеваться над Уной в её комнате куда увлекательнее) — и осознавала, что обязана задать главный вопрос. Сколько же ещё, во имя старухи Дарекры, её будет мучить миг этого главного вопроса? Почему всегда так не хочется, и горько, и страшно его задавать — но не обойти и не спрятаться, как не переплыть без корабля море?…
С матерью и лордом Ривэном, конечно же, было гораздо хуже. Значит, нет смысла так долго тянуть перед перебирающим чётки миншийцем — что бы ни таилось на самом деле в его голове.
— Если я правильно поняла, одна из женщин-драконов, — Уна нервно улыбнулась. — Точнее, из Эс…
— Эсалтарре, — вежливо, почти шёпотом подсказал Шун-Ди.
— Да, Эсалтарре… Спасибо… Так вот, она… Подарила Вам своё яйцо?
Шун-Ди кивнул. Из-за полумрака Уна не могла угадать выражения его лица — к тому же между ними шла Индрис.
— Подарила и завещала. Только не мне, а Вам. Её имя — Рантаиваль Серебряный Рёв, и она хотела, чтобы её сын достался именно Вам. Мой друг видел Ваш образ в её мыслях.
— Всегда хотела знать, насколько сильны драконы в телепатии, — пробормотала Индрис.
— Очень сильны, — серьёзно ответил Шун-Ди.
— Ваш друг? — переспросила Уна, нащупав наконец главное. Ей казалось, что она снова решает задачки или постигает миншийскую философию под скучающей указкой профессора Белми — либо до рези в глазах, запоем, читает в библиотеке Кинбралана те книги, к которым он и близко её бы не подпустил. — Но где же он сам? Почему не пришёл вместе с Вами и не познакомился со мной?
Шун-Ди внезапно остановился, вздохнул и неохотно спрятал чётки в карман. Щелчком пальцев Индрис зажгла голубоватый магический огонёк, и в слабом свете стало видно, что глаза миншийца погрустнели ещё сильнее.
— Вы правы, миледи. Уже пора… Лис!
Раздался негромкий шорох, мягкое скольжение — и высокая тонкая фигура выступила из-за осин. Уна не сразу поняла, откуда возникло столько режущего, янтарного света. Потом до неё дошло: так сияют глаза.
Глаза оборотня.
— Добрый вечер, — промурлыкал Лис. Голос был глубоким и сладким — как у менестреля, — но с дикими, совершенно чужими нотками, от которых у Уны неприятно сжалось что-то внутри. Кожа Лиса была смуглой, как и у Шун-Ди, по скуластому лицу с острым подбородком бродила странная усмешка. Кончики ушей тоже казались чуть более острыми, чем положено для людей, — но, возможно, всё дело в сумерках.
— Добрый вечер.
Лис шагнул вперёд и, оказавшись рядом с Шун-Ди, по-хозяйски положил длиннопалую руку ему на плечо. Он пришёл босым; заметив голые узкие ступни из-под плаща и штанов, Уна решила было, что ей мерещится. На левом плече Лиса возлежал хвост роскошных, похожих на золотые нити волос (и зачем такие мужчине?…) — в полумраке они тоже светились изнутри. Чувство опасности поднялось в Уне с новой силой, заставив зеркало вжаться в пояс.
Друг Шун-Ди был кем угодно, только не человеком. Это ощущалось мгновенно — словно фальшивая нота в пении или особый запах.
От Лиса пахло диким золотом, музыкой и кровью.
