- А еще, если сконцентрировать рассеянный свет маленького солнечного лучика в одной точке, – он ведет ладонью, и между его пальцев оказывается зажат чей-то монокль в тонкой металлической оправе, – можно получить большой огонь.
Эрик ловит моноклем солнечный зайчик, направляет его в чашку, и салфетка тут же вспыхивает. Викки следит за его действиями завороженно, восторженно охает, когда пламя поднимается и опадает, и дышит в такт. Эрик отпускает монокль, и он, должно быть, возвращается к хозяину, накрывает чашку ладонью и улыбается, точно заправский фокусник. Викки недовольно бурчит, сдвигает его руку и хихикает, когда видит в чашке только обгоревшую салфетку.
- Ладно! – Викки воздевает палец к небу и оказывается на коленях у Санни. – Так и быть, мам. Ты оставайся солнышком, а я буду твоим лучиком.
Санни усмехается, растягивает губы в улыбке, усаживает Викки так, чтобы им обеим было удобно, убирает с ее лица непослушные кудри и оставляет на щеке влажный поцелуй. Викки взвизгивает и хохочет, утыкается носом Санни в шею и сопит чересчур довольно. Санни треплет ее по волосам, переглядывается с беззвучно хохочущим Эриком и подмигивает улыбающемуся умиленно Чарльзу.
- Смотри, лучик, – она шепчет Викки на ухо и слышит в ответ громкое сопение, – Питер сейчас доест твой тортик.
Викки подскакивает на месте, смотрит на Питера грозно и хлопает ладонями по столу. Питер покаянно вскидывает руки, и тарелка с пирожным с дуновением ветра оказывается перед Викки. Та грозит ему кулаком, забирает вилку у Эрика и аккуратно делит пирожное на несколько частей.
- Ich liebe dich (я тебя люблю), мам, – Викки оборачивается и протягивает Санни наколотый на вилку кусочек, – вот, держи.
- Merci, mon amour (спасибо, любовь моя), – Санни берет угощение, обхватывает Викки за пояс и наблюдает, как она по кусочку раздает собственное пирожное каждому присутствующему, – мой маленький добрый полиглот.
Она оставляет на щеке дочери еще один поцелуй, укладывает подбородок на ее макушку и наслаждается зрелищем тихо жующих мужчин. Теплый ветерок треплет волосы, солнце постепенно клонится к закату, и последние теплые лучики оставляют на коже горячие ласковые поцелуи. Викки доедает пирожное, поворачивается к Санни, и в ее глазах отражается самое яркое, красно-оранжевое огромное солнце, расплескивающееся миллиардами мерцающих бриллиантов.
Комментарий к Лучик Уф, ну вот так. Это последняя глава основной части, но! будут еще экстры. Когда и сколько – понятия не имею. Изначально я задумывала две, сейчас у меня в планах уже пять, так что не спешите удалять работу из сборников и забывать меня, я все еще здесь)))
Вот здесь что-то вроде продолжения, спин-офф про Викки, если вам интересно: https://ficbook.net/readfic/8501018
====== Экстра. Исповедь ======
Санни не помнила большую часть своего детства. Не помнила безразличную мать, вечно пропадающего в командировках отца и кривящегося в ее сторону старшего брата. В ее памяти сохранились лишь образы участливого, выслушивающего каждую ее историю отца, милой, заботливой до сведенных в отвращении скул мамы и вечно занятого брата, одаривающего малышку редким вниманием.
Чарльз скрупулезно выстраивал в разуме сестры стены, подменял воспоминания и, глядя в ее пронзительные глаза, стирал безвозвратно целые годы. Он брал ее за руку, вел в построенный отчимом подвал-бомбоубежище и запирал ее там наедине с самой собой. Пожалуй, только Рейвен могла заметить пропажу, и она же наседала на Чарльза с приказами выпустить малышку. Что ж, в этой семье лишь Рейвен была действительно хорошим человеком.
Чарльзу было одиннадцать, когда родилась Санни, и все и без того скудное внимание матери и отчима перешло к ней. С ним осталась разве что Рейвен, но Рейвен не была его матерью и не могла заменить родительскую ласку. Чарльз не знал, завидовал ли он Санни (хотя конечно завидовал), он старательно доказывал себе, что так даже лучше, что ему, способному залезть в чью угодно голову, не место рядом с нормальными людьми. Чарльз искренне верил, что он лучше и матери, и отчима, и этого маленького, сопливого и вечно орущего ребенка. Чарльзу было одиннадцать, и он полагал, что на свете нет никого лучше него самого.
Когда маленькое голубоглазое чудо схватило двенадцатилетнего Чарльза за штанину и улыбнулось так широко, что, казалось, уголки губ вот-вот достанут до ушей, Чарльз только и смог что вырваться и сбежать. Санни, его маленькая годовалая сестра смотрела так, будто видела его насквозь. Словно от нее невозможно было укрыться ни в прошлом, ни в будущем; доверчивые искорки в ее глазах прошивали насквозь и оставляли чувство пробитой в скафандре дыры, сквозь которую стремительно вытекает живительный кислород. Чарльз долго не мог отдышаться, стоял, подпирая спиной дверь собственной комнаты, и пытался понять, отчего детский взгляд его сестры кажется таким отвратительно знакомым.
