— Я, конечно, инженер, а не политик, но мне кажется, что именно законы без свободы стали причиной вашей… ситуации. Из-за которой мы все здесь, — отметил мужчина, все еще тонко улыбаясь, как будто выдал изящную шутку, достойную высшего света. — А для отдельных людей действует свобода без законов.
— Вы правильно напомнили, что вы не политик, — поджала губы Амаль.
— Но больше всего меня интересует материал этого предмета искусства. Черная медь, — он буквально огладил памятник взглядом. — Какой глубокий символизм, что справедливость в государстве магов олицетворяет металл, который лишает магических способностей.
— Потому что перед лицом справедливости мы все равны, — произнесла она невозмутимо, но это вызвало у Ричарда еще один смешок. Он прижал кулак к стиснутым губам, как будто пытался сдержать рвавшийся наружу хохот. Затем все-таки обернулся к Амаль и перевел дыхание.
— Не смешите меня, мисс Мартинес. У нас в Галстерре почти нет магов — кроме тех, что переехали от вас, но мы прекрасно знаем — никто не равен перед законом.
— И как же вы предлагаете мне и моим… людям вроде меня решить сложившуюся ситуацию?
— А чем вам не нравится вариант с собственным островом для алхимиков? Юридически под управлением Галстерры, но фактически остров принадлежит мне, — улыбнулся Ричард. — А я, предположим, отдам его вам в доверительное управление. И вы будете там абсолютно свободны и защищены, если будете выполнять ряд условий.
***
— Ты уверена? — только и спросил Ханнес, когда Элль, собрав все свое мужество в кулак, заявилась в его кабинет и сказала, что знает, как провести восстановление.
Единственное, в чем девушка была искренне уверена, так это в том, что если она сейчас раскроет рот, то с языка неминуемо польется правда о том, что она лишь примерно представляет, что нужно делать, и совершенно не собирается создавать больше порождений, чем есть сейчас. Но если Ханнес поймет, что она бесполезна, то избавится от нее. Или хуже — найдет, как подчинить. Элоиза прикрыла глаза, вспоминая ледяную стену, которую выстраивала вокруг себя всякий раз, когда нужно было пофлиртовать с безразличным ей красавчиком в баре.
— Совершенно точно. Но мне важно понимать, когда все должно быть готово. Ты хочешь, чтобы к выбранному тобой дню у тебя уже была сотня восстановленных?
Хотелось спросить: «Зачем это все? Какому безумцу это могло прийти в голову? Какой идиот мог решиться на подобное?». Но он стоял перед ней, знакомый с детства, всегда спокойный и интеллигентный, безукоризненно вежливый папа, который мог часами говорить о том, как несправедлив был режим Реджиса к алхимикам. И вот, он, все такой же безукоризненно сдержанный, в окружении молодых людей, руководит лабораторией взрывчатки и планирует создание армии живых мертвецов.
— Нет-нет, это слишком радикально. Слишком много таких восстановленных могут напугать наших союзников, — рассуждал Ханнес. — Мы просто должны показать, что алхимики — больше, чем просто затравленные крысы в лабораториях. Мы достаточно сильны, чтобы с нами считались.
Солнце клонилось к закату. Элль и сама не заметила, как они с Ирвином провели в лаборатории несколько часов. Говорили обо всем, будто были знакомы первый день. Элль спрашивала о жизни заклинателя до восстановления, о том, как проходили его дни после. Как будто за полотном разговора можно было отгородиться от всего ужаса, что творился вокруг. Будто словами можно было скрыть водоворот убийств и жестокости, не думать о своей причастности к ним. Когда эти мысли все-таки прорывались, Ирвин и Элль цеплялись друг за друга, вслух обещая разобраться со всем этим, когда они окажутся в безопасности. Просто надо было понять, что задумал Ханнес, чтобы под шумок скрыться ото всех. Поэтому Элль и явилась к отцу в кабинет, размалеванный закатными всполохами.
— Это бесчеловечно, — заявила Элль, скрестив руки на груди. К чаю она не притронулась. Хоть и не чувствовала в нем присутствия чар, все равно не хотела рисковать.
— Ты так считаешь? — искренне удивился Ханнес. Повисла долгая пауза. Видимо, он все-таки рассчитывал на ответ.
— А есть сомнения? — парировала Элоиза. Отец изменился в лице, густые брови дернулись вверх, а сам мужчина откинулся на спинку кресла и сцепил руки перед собой, уложил их на столешницу, всем видом показывая, что готов смиренно слушать.
Элль молчала.
Тогда Ханнес вздохнул. Тяжело, будто разжевывание очевидных вещей вытягивало из него все силы.
— Моя дорогая Элли, бесчеловечно — это когда к живым людям относятся, как к скоту. Держат в загонах, убеждают, что они бесполезны, опасны, жалки. Лишают последних крох достоинства, чтобы затем просто эксплуатировать и развлекаться, перекрывая им воздух.
— Должно быть решение, — возразила Элоиза. — Мирное, когда никому не нужно умирать.
