Алкоголь, сигареты и непонятные женщины воспринимались моими родителями как вполне обыденные атрибуты взросления неугомонного юноши. Но когда я впервые завалился домой пьяный и пропахший сигаретным дымом, они были слегка ошарашены от такой наглости шестнадцатилетнего подростка. Утро встретило меня невыносимо звенящей тишиной, навсегда отучив закусывать любимый коктейль Бонда манго – такой головной боли я больше не испытывал никогда. Яркий солнечный свет заливал всё вокруг, но глаза не могли вынести его жизнерадостности и наотрез отказались открываться. Я на ощупь добрался до аптечки на кухне, нашарил в ней цитрамон и заглотил две таблетки. Нарочито громко поставленная на стол кружка выдала присутствие в комнате второго лица, заставив схватиться за голову в бесполезной попытке не дать ей расколоться как ореховой скорлупе. Я медленно повернулся на звук. За столом сидела мама и пила чай с недавно сваренным клубничным вареньем. Аналитические центры моего мозга были совершенно недееспособны, и я не смог определить, что эта ситуация её скорее забавляет, нежели вызывает типичное родительское беспокойство. Её намеренно громогласное: «Доброе утро, сынок!» – едва не разорвало мои барабанные перепонки, а в беззаботно брошенной фразе: «Клёвый прикид», – я не смог уловить неприкрытой иронии. Стоит отметить, что вид у меня был как с пособия о вреде подросткового алкоголизма. Я заснул, если отключение организма можно назвать сном, прямо в одежде, а потому она была крайне измята. Пуговицы на молочного цвета рубашке были застёгнуты как попало, а двух верхних не было вовсе. Вдобавок от нагрудного кармана вниз расползлось бурое пятно от раздавленных в нём коктейльных вишен. Льняные штаны представляли собой жалкое зрелище и больше походили на транспорт для семян репейника. Носок с левой ноги ночью попытался бежать, но застрял на полпути и теперь безвольно распластался на кафельном полу. Его правый собрат оказался проворней и обрёл заслуженную свободу, волшебным образом миновав обувные охранные сооружения.
– Что у тебя в правом кармане?
Я медленно выложил на стол измятую пачку тонких сигарет.
– Это не моё, – вырвалось у меня изо рта, и, несмотря на неработающий мозг, я тут же понял, что допустил ошибку.
Я поднял глаза и встретился с самым тяжёлым взглядом, который мне когда-либо доводилось испытывать на себе. Искать оправдание было бесполезно, и, чтобы не усугубить ситуацию, я вышел из кухни.
Это стало походить на сцену из стандартной мелодрамы. Всего за полчаса бесконечно ясное небо затянуло тучами, и зарядил препротивнейший мелкий дождь. Я сидел на веранде и наблюдал за тем, как дождевые капли играли в чехарду на листьях виноградной лозы, оставляя после себя ярко-зелёные бороздки на пыльной игровой площадке. Головная боль ушла, заботливо оставив после себя шум, как арьергард своего неминуемого отступления. На веранду вышел отец, одетый в свой привычный летний домашний костюм – оранжевые шорты и почти шоколадный загар. Старая школа не помнит рамок приличий, они для неё слишком стары. Он закурил. Запах зажжённой им сигареты больно ударил по моим внутренностям, заставив их танцевать румбу. Пытаясь предотвратить неизбежное, я выскочил под дождь в поисках освежающей прохлады, но переоценил свои весьма скромные посталкогольные возможности, не смог вовремя остановиться и через какие-то мгновения лежал в пяти метрах от веранды в луже под кустом сирени. Прокатилась первая волна очищения. В соответствии с семейной традицией предстояло пережить ещё три. Я стоял на четвереньках, тело била мелкая дрожь. Подошёл отец и заботливо протянул мне бутылку минеральной воды, после чего спокойно удалился, оставив меня один на один с заслуженным страданием. Прошло около получаса, пока я покончил с отвратительнейшей процедурой промывки желудка и смог принять вертикальное положение. Дождь усилился практически до ливня. Я жадно вдыхал в себя влажный воздух свободы от остатков алкоголя внутри моего измождённого организма. Наверное, именно так должен был ощущать себя Энди Дюфрейн в момент, когда он впервые за двадцать пять лет оказался по ту сторону тюремной стены. Подобно герою Тима Роббинса, я стал снимать с себя рубашку, пусть и не настолько грязную, как у него, подставляя своё тело очистительной прохладе, падавшей на меня с неба. Всё же моё тело настойчиво требовало более привычных водных процедур, и я аккуратными широкими шагами проскочил в ванную комнату, оставив после себя на паркете редкие отпечатки испачканных землёй ступней. Душ подарил мне приятное ощущение скрипящей от чистоты кожи и лёгкое головокружение от сильной влажности и духоты – обожаю мыться в горячей воде, чтобы пар густым туманом обволакивал всё вокруг. Не лучшая идея в моём похмельном состоянии. Пока я с маниакальной тщательностью вытирался, стараясь вычеркнуть из своей жизни отвратительное утро и его последствия, заодно обдумывал план примирения с родителями.
