Два бородача вошли в партер с бокового входа. У них на руках висела Гермия, которую они бросили на свободное место рядом с моей брюнеткой. Разорванный корсет и превращённая в условность блузка, юбка, развернутая практически на сто восемьдесят градусов, распухшее от ударов лицо, на щеках следы от кляпа, губы в запёкшейся крови. Девушку била мелкая дрожь. Обхватив свои голени руками и прижав подбородок к коленям, она беззвучно рыдала, лишь изредка всхлипывая, и тогда её тело сотрясалось ещё сильнее. Её бесконечно прекрасные глаза были совершенно безжизненны и пусты. Она ничего не видела вокруг, кроме своего унижения. Взгляд, обращённый в себя, один из самых жестоких и безжалостных, ему невозможно соврать или отвести глаза в сторону, нельзя сделать вид, что не замечаешь, как он с безупречностью томографа сканирует душу, даёт однозначную оценку поступкам, мыслям, желаниям. Я слегка наклонился в её сторону, но так, чтобы не потревожить своей шокированной соседки. В ответ на своё движение я получил первый и последний в своей жизни настоящий леденящий взгляд. Избитая фраза, заезженная до противного скрипа несмазанных дверных петель, всегда была для меня пустым звуком неудачной метафоры бесталанного писаки, вдруг обрела свою плоть и стала законным участником литературного процесса. Наши глаза встретились всего на долю секунды, но обжигающий холод абсолютной пустоты заполнил меня, заставив замолчать бесполезную жалость, что говорила во мне своим писклявым голосом.
– Ты следующая. – Террористы схватили шатенку за руки.
Я действовал быстро и совершенно не думал о последствиях. Вскочил. Левый боковой в печень, и ближний из них сложился пополам. Дальнему, пока он копался с девушкой, прямой удар пришёлся точно в челюсть, чей хруст предвосхитил тяжёлый нокаут. Развить успех не удалось, и мой триумф закончился, не успев начаться. Подлый удар прикладом сзади по голове не позволил мне завладеть оружием. Я повалился на пол и, сколько мог, пытался минимизировать вред от обрушившихся на меня ударов. Автоматная очередь вновь призвала заложников к порядку. Меня протащили через весь зрительный зал и бросили на сцене. Боль пульсировала, накатывала волнами, то затухая, то усиливаясь до невыносимых пределов.
Унизительно сидеть на сцене избитым, привязанным к стулу перед до смерти запуганной толпой в качестве пособия по неповиновению чужой, безапелляционной и потому крайне омерзительной воле. Толстая верёвка обвивала грудь, связывала локти за спинкой стула, от запястий опускалась к левой ноге, сильно притягивала её к ножке стула, потом проделывала то же самое с правой ногой, делала петлю чуть выше колен, фиксируя меня на пыточном сидении, поднималась вверх, совершала оборот вокруг шеи и привязывалась к спинке так, чтобы моя голова была чуть запрокинута назад. Из уголка рта вперемежку со слюной стекала по подбородку за разорванный ворот рубашки кровь. Надо мной склонился Будаев. Он поднёс к моему лицу кусок пластиковой взрывчатки.
Единственное, о чём я мог думать, это те чудесные мгновения, что подарила мне жизнь за последние три года. Рождение сына полностью перевернуло мой мир, сделав его светлее, наполнив каждый день новым смыслом. Мне в лицо тыкали взрывчаткой и говорили что-то о встрече с Пророком, а я вспоминал, как впервые держал его на руках. Я снял двухместную палату в роддоме, чтобы всегда быть с женой и поддерживать её в такой важный для нас обоих момент. Роды прошли успешно и даже легко. Наутро, когда нашего ребёнка принесли, она ещё спала, и я взял на себя смелость немного покачать его под присмотром медсестры. У меня на руках мирно спал маленький человечек с красным сморщенным лицом, недовольный непривычной для себя внешней средой. У меня не было толстовских сомнений и неприятий, я любил его заранее и безусловно.
В последний раз мы виделись вчера. Да, мы развелись, но у ребёнка должен быть отец, и после окончания телевизионно-диванного кризиса я каждый вечер приезжал, чтобы побыть с сыном. И каждый вечер доставлял мне страдание и счастье, боль и бесконечную радость. Невыносимо видеть её, быть рядом с нею и не иметь возможности прикоснуться, бояться сказать что-то лишнее, не соотносящееся с протоколом общепринятой вежливости. В то же время рядом с нами, между нами играл, ползал или мирно спал жизнерадостный человечек. Он был ещё слишком мал, чтобы судить нас, но уже достаточно повзрослел, чтобы расстраиваться, когда наутро не обнаруживал меня рядом.
