Вчера погода была очень ветреная, циклон сражался с антициклоном, предлагая провести вечер дома. Я принёс с собой коробку датского сливочного печенья и футбольный мяч, вызвавший бурю восторга у нашего малыша. Большой, лакированный, разноцветный, странно прыгающий на папиных ногах, словно привязанный за невидимые нити, он обещал многое, но пока не давал ничего. Наверное, я поторопился и, скорее, исполнял свою детскую мечту о настоящем мяче, как те папаши, которые при известии о грядущем рождении сына думают о железной дороге с почти-как-настоящими локомотивами и вагонами. Но сыну нравилось. Он то неуклюже толкал, то пытался пнуть по мячу, его тело не знало, как правильно это делать, и не слушалось его команд, но он не прекращал попыток овладеть странным искусством футбола. Потом он умаялся, и мы играли с привычными игрушками на новом ковре возле камина. Я засиделся допоздна, и режим был бесповоротно нарушен. Наконец малыш уснул прямо на полу в окружении своих бесценных сокровищ – машинок, кубиков, солдатиков, пока я читал ему о добром докторе, всегда готовом мчаться на помощь больным зверушкам. Подошла жена. Мягко, нежно, чтобы не нарушить детский сон, я отнёс нашего сына в его кроватку, пока она разбирала его постель. Мы аккуратно его раздели, укрыли одеялом, поцеловали и вышли. Несколько мгновений мы были настоящей семьёй. Мне пора уходить. Я посмотрел на неё. Всё в ней было таким родным и безгранично любимым, даже выглядывавший из-под короткой майки шрам, подаренный ей пьяным дежурным хирургом во время острого приступа аппендицита на тринадцатый день рождения.
Я оделся и вышел. Зажглось уличное освещение. Ветер стих, стояла морозная погода. Несколько снежинок – остатки поверженной армии всемогущего циклона – тихо падали на освещённую фонарём дорожку. Я сел в прогретый автомобиль и медленно поехал по заснеженной дороге.
Установка взрывного устройства прошла успешно. Будаев склонился надо мной, в руках он держал цифровую видеокамеру. Его чёрные глаза горели огнём превосходства хищника над своей добычей. Он тихо сказал, что особенно любит вот такие моменты, когда жертва понимает, что завтра уже не наступит, и страх овладевает всем её существом. Отрицание, гнев, торги, депрессия, принятие – если не ошибаюсь, именно эту последовательность наблюдают врачи после объявления больному, что он безнадёжен. Я проскочил их все ещё лет десять назад, когда в приступе юношеского любопытства сдал анализ на ВИЧ. Разумеется, мне довелось попасть в десять ложноположительных процентов, и последующие два дня я безвылазно провёл в своей комнате в мучительном ожидании окончательного приговора. Помню, как полтора часа тащился на другой конец серого от дождя и слякоти города (дешёвые декорации для очередного артхаусного депрессняка), запутывая свой маршрут в нелепой попытке отсрочить объявление результата. Я уже не ожидал ничего хорошего, мысленно проклиная тот незащищённый секс на пьяной студенческой вечеринке, но, когда уже подходил к бессмысленно радостному жёлтому зданию регионального Центра по профилактике ВИЧ, во мне что-то щёлкнуло, страх улетучился, став очередным бессмысленным термином, хранящимся на дальней полке моего жизненного опыта. Я спокойно отсидел двадцать минут в очереди к врачу, попутно изучая информационные материалы на стене. Настал тот самый момент, но это не вызывало во мне абсолютно никаких чувств, кроме скуки, а потому и бумажка с заветной синей печатью минуса не вызвала во мне совершенно никаких эмоций. Врач протянул мне свою волосатую руку и поздравил с результатом, пожелал больше не оказываться в такой ситуации и попросил передать томившимся в коридоре пациентам, что приём продолжится через пятнадцать минут.
Будаева несколько озадачила кривая ухмылка моих распухших окровавленных губ. В его мозгу возникло сомнение, не лишила ли меня милосердная судьба рассудка, ведь тогда получится, что он не угадал с подопытным и сегодня его видеоколлекция не пополнится очередной порцией агонии угасающей жизни. Я продолжал пристально смотреть на него, не выказывая ни малейшего намёка на страх. Он отвесил мне пощёчину в надежде вернуть меня в чувства, заставить бояться, но это только разожгло уверенность в моём беззащитном превосходстве. Минутное недоумение сменилось восхищением – не существует более точного слова, чтобы описать то, что я увидел в его взгляде. Он смотрел на меня как на равного себе и после небольшой паузы прошептал, что встретил достойного соперника и убить меня будет большой честью. Затем Будаев предложил себя в качестве почтальона, если мне есть что передать своей семье, близким, друзьям. Даже в этот момент, когда он сознательно играл на самых святых чувствах в последней попытке спровоцировать меня, я не позволил себе даже секундной слабости и взамен взял с него слово, что ни он, ни его люди никогда не приблизятся к моей семье.
