Я зашёл на кухню, налил себе чай, осторожно отхлебнул из чашки, поставил её на стол и сел напротив мамы. Всё это время она продолжала вязать свитер в ожидании, пока доварится вторая партия варенья, и ни один мускул не дрогнул на её красивом и очень строгом лице. Тянуть дальше не было смысла.
– Мам, прости меня. Не знаю, что на меня нашло. Это было глупо.
Последовавшая пауза подавила меня окончательно.
– Хочешь, я съем их?
И тут на её губах заиграла улыбка, а в глазах засветился огонёк озорства, благодаря стараниям отца не затухший за годы супружества, – редкое достижение для семейных пар с почти двадцати летним стажем.
– Съешь. Разрешаю запивать, – такой вызов нельзя не принять.
Для начала я попробовал одну сигарету на вкус. Отвратительная горечь табака с вишнёвой отдушкой и папиросной бумаги обволокла ротовую полость. Фильтр я откусил, положил на блюдце и незамедлительно получил приказ съедать всё целиком. Оставалось ещё восемнадцать сигарет, которые я поделил поровну и проглотил в два приёма, практически не жуя и жадно запивая горячим чаем. Табачная стружка, словно заварка, прилипала к нёбу, гортани, стенкам пищевода, вызывая рвотные позывы. Прошло не больше минуты, как я выбежал из столовой в сторону ванной комнаты, зажав рот ладонью. Не помню, как, но я достиг цели и только тогда дал волю новому этапу очищения. Я склонился над раковиной, чья фаянсовая прохлада до того момента не была столь приятна, и смотрел на завораживающий поток холодной воды в ожидании избавления. Сзади неслышно подошла мама. Теперь уже её заботливая рука поставила возле меня бутылку минеральной воды.
– Ещё раз соврёшь – выгоню из дома.
На этом конфликт был исчерпан, и я с уверенностью могу сказать, что больше ей не врал.
Теперь же мне предстояло расстроить своих родителей во второй и последний раз в моей жизни. Даже представить себе не могу, насколько тяжело они будут переживать потерю старшего из трёх сыновей. Оставалось надеяться, что братья позаботятся о них и помогут справиться с этим кошмаром.
На сцене происходило какое-то шевеление. Будаев о чём-то совещался со своими приближёнными, и было видно, что не всё идёт по установленному плану – в их разговоре чувствовался нерв. Видимо, второй штурм ожидается уже совсем скоро. Двое отделились от группы и стали по одному приводить работников театра и членов труппы. Допрос начали с тех, кто постарше. Приблизительно через четверть часа цель была достигнута, Будаев повеселел и стал обниматься со своими соратниками.
Соседки обратили моё внимание на то, как два ваххабита катили по залу заваленную военной формой тележку, к помощи которой прибегают в гостиницах горничные. Каждый заложник, перед которым падал на пол пятнистый натовский комплект, должен был незамедлительно переодеться, а свою одежду отдать им. Особенных возражений не было, но и логика этих действий стала ясна позднее. Тележка остановилась возле меня. Толкавший её бандит взял комплект формы и протянул его мне, но был грубо одёрнут своим старшим товарищем, и переодеваться пришлось сидевшему за мной парню. Они получили гражданскую одежду и пошли дальше, переругиваясь больше жестами, нежели словами. Над головами их удалявшихся фигур издевательски горела зелёная надпись «Выход» – одна из четырнадцати, что мне удалось насчитать. Хотя подозреваю, что их, как минимум, на три больше: моя позиция не позволяла мне разглядеть верхние ярусы напротив сцены. Я всегда забывал довести этот счёт до точного, не удастся и на этот раз. А жаль, может быть, тогда я, словно в игре-головоломке, выполню задание, пройду на следующий уровень и перестану попадать в это заведение культпросвета. Желание воспользоваться дверьми под этими волшебными надписями, обещающими столь желанную свободу, было неимоверно огромным, всеобъемлющим, но, стоит отметить, ничуть не больше обычного порыва во время рядового спектакля. Только если раньше мне было жаль бездарно проведённого времени, то теперь я понимал, что моя жизнь в опасности и эти часы вполне могут оказаться для меня последними. В юности, представляя себя в подобной ситуации, я ожидал получить какое-то откровение, совершенное знание, истину. С возрастом я решил для себя все философские вопросы, стал циничным, но не перестал быть максималистом, стремящимся выжать всё до последней капли из каждого момента, каждого события. И, оставшись наедине со своими мыслями всего на несколько минут, я поразился их безмятежности и отрешённости от происходящего. В оправдание могу сказать, что недавно увиденный поцелуй нёс в себе энергию атомной бомбы, и я так и не смог выбросить его из головы.
