– Да. Я взяла ее в руки, а потом положила на место. Я даже не поняла, что это, решила, что это золотой слиток, и…
Чем больше я болтала, тем более зловещим казалось его молчание. Он сильно побледнел, щеки впали, кожа натянулась.
– Та девушка, которая, как ты говоришь, могла проникнуть в дом… Опиши ее.
Я описала, думая, что на его лице отобразится узнавание, но этого не случилось.
– Ладно, – сказал он, когда я договорила. – Я буду пытаться дозвониться маме. А если Хэнк выйдет на связь, скажи, чтобы перезвонил мне, ладно?
Я не ответила. Я смотрела на предмет, который он выронил. Медленно наклонившись, взяла его – это была голубая кофточка на пуговицах, которую я отдала незнакомке у ручья. Та самая, что была на ней, когда я следила за ней от «7–11».
– Где ты это нашел?
Мой голос, должно быть, звучал нормально. На его лице мелькнула улыбка.
– В нашем шкафу, на полу. Уронила, наверное, когда рыскала там. Воровская карьера не твое, детка.
Кофта пахла потом, жареной едой и, как ни странно, мамиными духами. Я сжала ее в побелевших пальцах.
– Пап, – прошептала я.
Он разглядывал лежавшую на кровати коробку от сигар.
– Айви, ты не возражаешь, если я…
Я кивнула, скорее вздрогнув, чем дав согласие. Он аккуратно поднял крышку, тихонько рассмеялся, увидев, что внутри. Деревянный спил, выцветший театральный билетик, медиатор… Он коснулся пальцем локона рыжих волос. Закрыл коробку на замочек.
– Ты славная девочка, Айви, – проговорил он. – Все будет хорошо.
Тут-то до меня и дошло, что он не сможет меня защитить. Он даже не знал, с чего начать. Его единственной защитой от тьмы был самообман.
– Спасибо, пап, – сказала я.
Значит, девчонка приходила за мной.
Поразмыслив, я пришла именно к такому выводу. Я сидела, подтянув ноги к груди, грызла ноготь большого пальца и смотрела в одну точку, пока глаза не заболели, будто в них насыпали песка. Девчонка украла что-то из их шкафа, но оставила мою кофту. Проникла в наш дом, когда я была одна, бродила здесь, надкусывала мое печенье. Как будто хотела показать, как близко может подобраться.
Часов в десять папа заглянул еще раз, пожелал спокойной ночи и поцеловал меня. Он все еще притворялся, что все будет в порядке, и я ему подыгрывала, старательно притворяясь, что не схожу с ума. Когда он ушел, в голове снова принялись крутиться навязчивые мысли; я перескакивала с одного открытия на другое, а в промежутках таилась тьма. Я словно пыталась сложить кусочки от разных головоломок.
Что-то вертелось на языке, рискуя вот-вот прорваться наружу. Вопрос или, может, воспоминание, притаившееся на границе сознательной мысли. Я уснула, так и не нащупав ответ, а во сне он вышел из укрытия.
Я проснулась.
Была глубокая ночь, но для меня – все равно что полдень. Мозг включился, как лампочка. Я встала с кровати, цепляясь за мысль, которая явилась во сне.
Я ступала по ковру босыми ногами. Нервные окончания напряглись, стопы стали сверхчувствительными. Я прошла по коридору и приоткрыла дверь родительской спальни. Отец лежал ко мне спиной, заняв только свою половину кровати. Я прокралась мимо него на цыпочках, подошла к комоду и взяла старую фотографию в рамке: мама и тетя Фи, обеим по шестнадцать лет.
Я подошла к свету, льющемуся из окна, желая подтвердить смутное осознание, пришедшее мне во сне: одна половина фотографии была плоской. Другая же вспучилась, словно фотобумага покоробилась.
А медальон из осколков сердец состоял из трех частей.
Я открыла замочек с обратной стороны рамки и достала фотографию.
Я не ошиблась. Фотография встопорщилась и прижалась к стеклу, потому что треть ее была отогнута; кто-то не хотел больше смотреть на третьего человека, изображенного на портрете, но не осмеливался и отрезать эту часть фотографии. Я увидела, кто там изображен, и у меня помутнело в глазах.
Мама с тетей прильнули друг к другу, но третья девушка стояла прямо, как будто лом проглотила. Ее глаза были густо подведены карандашом, губы не накрашены, а вокруг шеи обвивалась зеленая ленточка. На ленточке висел третий осколок сердца. У девушки было странное лицо, словно сошедшее со старинной картины – картины голландского мастера, изображающей крестьян или святых. Перенесись это лицо на полотно, и никто не заметил бы подмены, разве что обведенные черным глаза выглядели бы неуместно.
На фото она была не такой худой. Не так похожа на юркого речного угря. Но это совершенно точно была она – девушка, возникшая на дороге перед машиной Нейта. Призрак, шагавший передо мной по улицам Вудбайна, освещенным ночными фонарями. Та самая девушка, что свернула за угол нашего дома. С тех пор, как сделали эту фотографию, прошло двадцать пять лет, но ее лицо ничуть не изменилось. Она как будто перенеслась во времени.
